Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

— Андрей! — окликнул меня из какой-то каюты Леша Бурлаков. — Еще ящик!
Я поспешил ему на помощь.
— Не зевай, братцы, — бросил Федор Николаевич. — Времени мало, биндюжники на Привозе и не так спину гнут.
Казалось, оружейную мы уже вычистили досуха, но в дальнем углу, под брезентом и двумя пустыми ящиками, Рыжий вдруг зацепил носком сапога еще один короб. С виду неказистый, но тяжелый, зараза, хрен с места сдвинешь. У нас все-таки получилось, и когда крышку отжали, то увидали металлические кассеты с короткими толстыми выстрелами, похоже, они для 37-миллиметровой револьверной пушки Гочкиса.
  
— Это еще что за чертовщина?
— Вот за одно это Салех нас до Порт-Саида довести должен и обратно вернуть, цена уж больно у них кусачая, — протянул я.
Кассеты весили порядочно, но вдвоем мы все-таки перетаскали их к борту.
— Еще эти ящики, и закругляемся, — скомандовал Чугунов.
Буквально минут пятнадцать, может двадцать у нас ушло, чтобы «разорить» частично французскую канонерку и значительно добавить осадки самбуку Салеха.
Мы, похватав личные вещи и свое оружие, перебрались на борт нашего нового судна.
— Отходим. — перевел Лапшин команду Хасана.
Проверять Деверо и остальных мы не стали, не стоит гусей дразнить. Пущай потом гадают, куда все добро делось. Ну а у нас: что с бою взято, то свято, ведь мы, как ни крути, вражеский корабль захватили в бою, так что поступили по нашему укладу. Другое дело, закон что дышло, куда повернешь… Потому об операции этой Чугунов всем велел помалкивать.
Самбук был тесным, но достаточно крепким. Палуба узкая, посередине навес из старой выгоревшей парусины, под ним, видать, и ночевала команда. Мачта одна, большая, чуть наклоненная вперед; снасти свешивались по бокам, на вид беспорядочно, а коли приглядишься — каждая на своем месте. На корме помост, оттуда торчал длинный румпель, у которого стоял немолодой араб. Пахло морской солью, смолой и какой-то кислятиной, не то рыбой, не то еще чем. Двигаться приходилось бочком, чтобы не зацепиться за наваленный хабар.
Едва мы поднялись, как Хасан коротко бросил пару слов своим людям. И тут же нам в руки сунули свертки: просторные тобе (рубахи) до пят, плетеные пояса, легкие накидки от солнца, отрезки ткани на тюрбан. Вся одежда не новая, насквозь пропахла морем и потом.
— Хасан говорит: переодеваться, а все свое складывать в тюк и за борт. — перевел наш толмач.
Мы уставились на араба как на неадекватного. Чтобы мы выбросили свою пусть и потрепанную справу? Да не бывать тому ни в жизь. В общем, спорить он с нами не стал, ощутив твердолобость, и, наверное, прочувствовав что-то. Всю одежду мы сложили в один тюк и спрятали между ящиками.
Я уже натягивал на себя чужую рубаху и затягивал пояс, когда Хасан подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь. Опустил глаза на крест, выбившийся из-под ворота.
— Говорит, убери. Чтобы не видел никто, — перевел Лапшин.
Я молча вернул крест под рубаху. Хасан еще секунду сверлил меня взглядом, после чего глубоко вздохнул.
Шлюпки, на которых мы пришли, просто отвязали и оставили болтаться в море, скоро их отсюда далеко унесет, а может к берегу прибьет, то уже не наша печаль.
Нас усадили под навесом у правого борта, между мачтой и тюками с грузом, так чтобы мы могли видеть и берег, море, и суетящихся матросов на палубе, но со стороны в глаза особо не бросались.
Самбук шел вдоль берега, наконец-то наступила долгожданная передышка в бешеной гонке, что преследовала нас с того самого момента, как мы очутились на пирсе в Сагалло. Вспомнив это, я повернул голову на прикорнувшего Лапшина. Ведь именно с его легкой руки мы тогда и попали в команду смертников. А сейчас здесь нас осталось лишь четверо, ну и сам доктор.
Мы двигались вперед, люди Хасана работали молча, волна мягко била с левого борта. Леха все глядел на берег, в надежде увидеть наших, но пока тщетно.
Первый выстрел донесся глухо, еле слышно. Потом почти сразу второй, а следом еще несколько. Все на самбуке напряглись и вскинулись разом в сторону берега.
Хасан что-то скомандовал и судно слегка довернуло, дабы была возможность получше разглядеть побережье. До него уже порядочно, лица людей не различить, но силуэты на песке и у кромки кустов мы видели ясно.
Я достал трофейный бинокль и разглядел, как из кустов на берег выскакивали люди. Они спотыкались, падали, а за ними уже ровной цепью двигались другие. Стало понятно, кто здесь охотник, а кто дичь.
— Наши… — хрипло выдавил Алексей, подавшись вперед и прикусив губу.
Федор Николаевич ничего не сказал. Стянул с головы тюрбан, следом и я снял с себя эту тряпку, а за мной и Сема.
Лапшин поднялся, протиснулся к мачте и, крестясь, глядел на берег.
— Эх, братцы, что же мы наделали, — глухо выдохнул урядник. — Не уберегли вас, казаки, простите Христа ради.
Самбук держал курс. Берег удалялся от нас все дальше и дальше. А на нем навсегда остались Михайло Лютнибок, Данила Стронько, Димка Чесноков, Олег Чурилов, Трофим и Фима Колюжные, Лука Перепелица, Афанасий Гнатюк, Савка Мирошник и Никита Белобородов. Десять бравых казаков. Их имена будто отпечатались в моей голове в этот момент. Я, не отрываясь, глядел в бинокль и видел, как Домбровский, стоя на коленях, что-то вещал французам. Похоже, и тут этот прыщелыга смог вывернуться.
Было погано на душе, ведь не дождались они нас буквально каких-то долбанных полчаса… Эх, вот как бывает… Необдуманное решение, и через полчаса уже ничего не повернуть вспять.
  
Глава 8
 
Неспокойное море
 
Я долго молчал, глядя в удаляющийся берег. Выстрелы давно стихли, но их звук по-прежнему отпечатывался в ушах. Самбук уходил все дальше, а на душе меж тем легче не становилось. Было понятно, что мы крепко просчитались, хотя не ясно могли ли сделать все безукоризненно в такой ситуации. Здесь сработала паника товарищей, и пресловутый человеческий фактор.
Наконец я повернулся к уряднику.
— Федор Николаевич… — начал я, поджав губы. — Мы же могли не допустить этого. Скажи, что мы сделали не так? Почему Домбровского раньше не прижали, когда поняли, что от него только беды и можно ждать? Я просто печенкой чую, что это именно он запорожцу мозги промыл, и по итогу лишь сам в живых остался, собака!
Чугунов сидел, упершись локтями в колени, тяжелым взглядом смотрел куда-то мимо меня.
— Как мы теперь людям в глаза будем смотреть, у них же семьи остались? — проговорил я уже тише.
Сема резко поднял голову, будто хотел поначалу меня одернуть, но промолчал. Бурлаков сидел, ссутулившись, и смотрел на палубу. Лапшин уже перестал креститься, и с понурой головой вернулся к нам, усевшись рядом.
Федор Николаевич тяжело выдохнул, провел рукой по щетинистому подбородку и заговорил:
— Ты хочешь простой ответ, Андрей. Такой, чтобы раз! И все сразу понятно стало? А, братец, нет такого ответа и в таких ситуациях никогда не бывает, заруби себе это на носу! Домбровского и Михайло Лютнибока мы раньше не прижимали, потому как никакого бунта те не помышляли, а просто выпивши лишку дурили сгоряча. Ежели бы мы на Метеоре еще и друг с дружкой сцепились, то это тоже ни в какие ворота, когда все были в шаге от петли. Потому виноватых здесь искать трудно, и Алексия винить тем паче. Прав он, общество решило, а оно, Андрей, тоже порой ошибается, без того никуда. Так уж жизнь устроена. — закончил он с усталостью в голосе.
  
Было ощущение, что Николаич за последние сутки разом постарел на несколько лет, особенно после расстрела казаков это проявилось.
— И еще потому, — продолжил он, — человек всегда задним умом силен. Теперь-то нам ясно, что пшека надо было давить, а тогда мы того до конца не понимали.
— Выходит так? — глухо спросил я. — Они сами виноваты, а мы вроде как ни при чем?