Наследница и Орк (ЛП)

Элла все еще не могла говорить, могла лишь смотреть и качать головой, но Натт кивал, снова и снова.
— Но даже без этого, — прошептал он, — ты все равно носишь имя Элла из клана Гриск. Ты всегда носила его с того дня, как произнесла мне эту клятву.
Но эти слова были лишь очередной порцией боли и страданий, потому что это не могло быть правдой. Элла не могла доверять ему, она ею не была, она не могла.
  
— Но для тебя это была месть, — выдохнула она. — Ты сам сказал. Ты сказал это, Натт.
Натт по-прежнему кивал, и из его глаза вырвалась еще одна влажная дорожка.
— Ах, да, я сказал, — произнес он. — И я больше не скажу тебе ни слова лжи, девочка, поэтому признаюсь: это была самая сладкая месть, которую я когда-либо пробовал на вкус. Это было радостью — забрать тебя у человека, который так много отнял у меня. Это было радостью — сделать тебя своей. Радостью — видеть, как ты расцветаешь, улыбаешься и становишься ненасытной под моими прикосновениями. Радостью — знать, что как бы этот человек ни охотился на меня, даже если он все-таки убьет меня и заберет тебя себе, он никогда, ни за что не сможет отнять это у меня.
Это была правда, она читалась в его глазах, и в ней сквозил странный, нарастающий жар, непреодолимая дикая тоска, вздымающаяся глубоко внутри, где-то в потаенных недрах. Элла была Гриск. Она была его. Это было правдой. Ведь так?
И, как всегда, Натт знал это, это было в его глазах, и его руки сжали ее ладони сильнее, так крепко, что стало больно.
— Я знаю, что не должен просить об этом, — выдохнул он, — но после того, как все закончится, ты согласишься еще видеться со мной, на твоих условиях? Даже если ты выйдешь замуж за этого человека? Мы могли бы еще остаться… друзьями?
Друзьями. Это единственное слово, такое тяжелое, жестокое и жалкое, казалось, в один миг разнесло этот жар в ледяные осколки. И даже когда какая-то отстраненная часть Эллы изумлялась этому — Натт все равно хотел бы остаться друзьями, даже если она выйдет за Альфреда? — она не смела взглянуть этому в лицо, не могла доверять ему, пожалуйста…
— Ты… ты говорил, что мы не можем быть друзьями, — прошептала она монотонным, деревянным голосом. — Ты говорил, что больше никогда не будешь питомцем.
— Ах, — произнес Натт сдавленным голосом; его слишком яркие глаза по-прежнему не отрывались от ее лица. — Но ради тебя, девочка, я бы вынес это.
Он бы вынес это. Быть ее другом. И внезапно Элла почувствовала себя разбитой, до тошноты больной, ее пробрал озноб с головы до ног; она вырвала у него свои руки и покачала головой. Нет. Нет.
— Ты не можешь, Натт, — прошептала она. — И я не могу. Я не могу так с тобой поступить. Я не могу тебе доверять. Я больше никому и никогда не смогу доверять. Я просто… — она втянула воздух, — мы просто не можем, Натт.
Она искала ответ на его лице, безмолвно умоляя его понять, осознать. Как он всегда это делал, и было ли это облегчением или чем-то иным, когда это отразилось, полыхнув знакомой, мучительной и надломленной болью в его глазах. Он знал.
— Ах, моя девочка, — сказал он, его глаза наконец закрылись, а тело плавно поднялось на ноги. — Я услышал твою правду, и теперь я уйду.
Глава 32
Ночь казалась бесконечной.
Элла не двигалась с жесткого каменного пола, даже не пыталась, потому что куда еще было идти? На кровать Натта, где он занимался с ней любовью, зная, что это ложь? В черные коридоры, где она безнадежно заблудится? К Альфреду, который наверняка с позором прогонит ее прочь?
Ее тусклые мысли снова и снова возвращались к Альфреду, и каждый раз страх, казалось, поднимался все выше, становился сильнее, переплетаясь с тревогой и беспокойством. Она должна уйти с Альфредом, сказал Гримарр, чтобы предотвратить эту войну. Она должна поклясться Альфреду, что пришла сюда по собственной воле. Она должна посмотреть ему в глаза и сказать — что?
Я влюбилась в орка? Я предала тебя, как ты предал меня? Я знаю, почему ты хочешь на мне жениться? Я знаю об ужасных, непростительных вещах, которые ты совершил? Я никогда не поддержу твою войну?
Или, может быть, лучше притвориться? Солгать, извиниться и улыбнуться? А если Альфред не прогонит ее сразу, может быть, она сможет подождать, пока он не проводит ее обратно домой, а затем тихо разорвет их помолвку в какой-нибудь другой день?
Но как бы там ни было — взгляд Эллы метнулся туда, где ее помолвочное кольцо все еще безобидно лежало на полке Натта, — это наверняка будет сущим адом. Это будет огорчение, осуждение и ярость ее матери. Это будут сплетни и насмешки от всех, кого знала Элла. Это будет увольнение слуг, упаковка всех ее вещей, прощание с домом ее семьи — навсегда. А что потом?
Возможно, наследник ее отца разрешит ей снять одну из небольших пристроек в поместье, разрозненно подумала она. А потом, может быть, когда она порвет с Альфредом, Натт все еще сможет навещать ее, и…
Она крепко зажмурилась и дико замотала головой. Нет. Нет. Натт лгал ей. Предал ее. Он отсылал ее обратно к Альфреду. Она больше никогда не сможет ему доверять.
И даже если бы Элле каким-то образом удалось остаться на своих землях, все равно никогда уже не было бы как прежде. Дом ее отца, ее любимый лес — захваченные чужаками; а лес, скорее всего, продадут на древесину, или сдадут в аренду для охоты, или боги знают, что еще. Это место больше никогда не будет домом. Оно никогда не будет ее.
Элла снова плакала, слезы непрерывно капали из глаз; она терла их, судорожно глотая воздух. Она вела себя как эгоистка. Как избалованная девчонка. Она переживет это. Ей повезло, что у нее были кое-какие деньги, припрятанные отдельно от поместья, так что вряд ли она умрет с голоду. А если она будет осторожна и станет жить очень экономно, ей, возможно, даже не придется искать работу. Она сможет целыми днями сидеть без дела и… что? У нее не было никаких практических навыков, никакого образования, она всегда была ужасна в подобающих леди занятиях, вроде вышивания, так кем же, черт возьми, она должна была стать после всего этого?
Кем была Элла без своего отца, без Альфреда, без Натта? Кем она была, когда осталась в таком одиночестве, и ей больше некому было доверять?
Она подняла голову, чтобы снова вытереть глаза, — и обнаружила, что моргает, глядя на одну из вырезанных на стене фигур. Первую в ряду, орка с огромной киркой и с улыбающейся обнаженной женщиной на руке. Аква, назвал ее Натт. Мать всех пяти кланов. Богиня, которая, как сказал Натт, благословит Эллу. Она видит тебя, сказал он. Она знает тебя.
И, совершенно не понимая почему, Элла с трудом поднялась на ноги и подошла к резьбе. Глядя на улыбающееся лицо женщины, на понимающее, шепчущее тепло в ее глазах. Мать всех пяти кланов. Мать Гриск.
И когда Элла протянула руку, проводя пальцами по обнаженному животу женщины, казалось, будто улыбающиеся глаза женщины встретились с ее собственными, заглядывая глубоко внутрь. Она видит тебя. Она знает тебя.
— Но я себя не знаю, — едва слышно произнесла Элла. — Не уверена, что когда-либо знала.
Но Аква лишь продолжала улыбаться, продолжала знать, и Элла, судорожно вздохнув, выдохнула.
— Я должна была стать леди, — прошептала она. — Это было самым заветным желанием моих родителей. Я не должна была быть бедной, как мой отец, расти среди овец, ткать, пока пальцы не начнут кровоточить. Я должна была быть богатой, жить в комфорте и безопасности.
Аква продолжала слушать, и Элла кивнула, снова сглотнув.
  
— Но за это пришлось заплатить, — продолжила она тихо. — Я должна была быть всем, чего они хотели. Я должна была… — она вспомнила слова Натта, его правду, — я должна была прятаться. Должна была молчать, притворяться, учиться становиться тем, чего они желали. Единственный раз, когда я была по-настоящему собой, — это с Наттом, а потом он исчез, и…
Элла снова тяжело задышала, нетерпеливо вытерла глаза и ткнула мокрым пальцем в обнаженный живот Аквы.