Наследница и Орк (ЛП)

— Да, Наттфарр из клана Гриск, — сказала она тихо, жалко, опустошённо. — Я уйду.
Глава 31
Элла возвращалась в крыло Гриск в безмолвной, гулкой темноте.
Даммарр снова вел ее туда — очевидно, он ждал за дверью, и, едва завидев ее, снова схватил за запястье и потащил по черному коридору. И в той неразберихе, что забивала сейчас мысли Эллы, пробивалось тупое, тошнотворное осознание: он знал обо всем с самого начала. Может быть, они все знали.
  
— Почему ты мне не сказал? — жалко спросила она, когда Даммарр втащил ее в помещение, похожее на покои Натта, к счастью, находившиеся достаточно далеко от шума продолжающегося по коридору Пира. — Я правда настолько тебе не нравилась? Настолько, чтобы стоять в стороне, смотреть, как я рушу всю свою жизнь, и при этом… — ей пришлось судорожно глотнуть воздуха, — насмехаться надо мной и унижать меня, как ты это делал?
Даммарр щелкнул когтями над свечой, наконец-то прорезав светом сплошную черноту, и когда Элла, моргая, огляделась, то поняла, что находится в спальне Натта, с той самой прекрасной резьбой его предков по всем стенам. Но внезапно она не могла вынести даже взгляда на них; вместо этого она опустилась дрожащим телом на пол у кровати и тупо уставилась на прохладный плоский камень под собой.
— Я… ошибся в тебе, — раздался голос Даммарра над Эллой, заставив ее вздрогнуть. — Я думал, для тебя все это лишь игра. Прихоть глупой, скучающей богачки. Я не знал, что ты так предана моему брату.
Элла услышала, как сама же шмыгнула носом, и вытерла глаза предплечьем. Правда. Она могла говорить правду, даже этому орку.
— Я любила Натта, — прошептала она. — Я так сильно по нему скучала все те годы, что его не было. Он такой мудрый, и великодушный, и свободный, и… живой. Он делает мир вокруг себя таким ярким. Он…
Казалось, она не может закончить, рыдания угрожающе клокотали в горле, и она услышала вздох Даммарра над собой.
— Ах, — медленно произнес он. — Он хороший орк. Он из лучших среди нас. Он не заслуживает такой жестокости от нашего Капитана.
Элла все еще не могла говорить, и Даммарр снова вздохнул, его когтистая нога пнула пол перед ней.
— Я знаю, сейчас это ничем не поможет, — сказал он, — но я боролся с ним из-за этого с самого начала. Я знал, что это сломает его — восстановить с тобой эту связь, а затем так предать. Он не был воспитан для того, чтобы причинять вред, лгать и жульничать. Он был воспитан, чтобы смеяться и любить, и вести нас с правдой и добротой.
Элла кивала, хотя все еще шмыгала носом, снова вытирая глаза.
— Что ж, — прохрипела она, — надеюсь, после всего этого он снова сможет это обрести. С кем бы он ни решил… с кем-то, кто достаточно хорош, чтобы…
И почему она вообще думает об этом, почему говорит это этому орку, из всех орков; она вдавила ладони в глаза так глубоко, что стало больно.
— Может быть, с тобой, — процедила она. — Ты ему правда небезразличен.
Повисло мгновенное болезненное молчание, тело Даммарра над ней шевельнулось.
— Ты ему тоже небезразлична, — очень тихо произнес он. — Тебе следовало бы видеть его ярость, когда он узнал, что ты помолвлена с этим человеком. Он не разговаривал три дня.
Но от этого почему-то становилось почти хуже: от мысли, что, возможно, Натту и правда было не все равно — благие боги, он ведь сказал, что любит ее, разве нет? — и он все равно поступил так. Что он взял кого-то, кого любил, и добился взаимной любви в ответ, а затем развернулся и намеренно, систематически уничтожил все, что у них было.
— Но он соблазнил меня, — произнесла Элла, и хотя знала, как жалко это звучит, казалось, не могла остановиться. — Он заделал бы мне ребенка ради этого ужасного испытания. И если бы я вообще пережила роды, что было бы потом? Он бы отнял у меня ребенка? Или вообще бы бросил меня и отрекся от моего сына, потому что… — она отчаянно махнула рукой на стены вокруг, — мы никогда не были бы настоящими Гриск? Недостаточно хороши для него?
Слова вырывались из нее со сдавленным хрипом, в унизительной череде нарастающих, рваных рыданий, но ответа сверху не последовало. Лишь легкое шарканье ног, странный, до боли знакомый запах — и когда залитое слезами лицо Эллы вскинулось, перед ней предстало горькое, неудивительное зрелище — он. Натт. Он стоял там, совершенно обнаженный перед всей комнатой, начисто лишенный своих мехов и своего золота. Не Говорящий Гриск. Просто — он.
— Ах, моя девочка, — сказал он, и его голос был хриплым, надломленным шепотом. — Если бы я когда-нибудь был настолько благословлен, чтобы зачать с тобой сына, я бы ни на миг не отошел от тебя. Я бы забрал вас обоих и бежал, бежал, бежал.
Звук, похожий на смешок, вырвался из горла Эллы, потому что, конечно же, он скажет это сейчас, сейчас, когда этому уже никогда не бывать. Он будет лгать. Он был незнакомцем. Ему нельзя было доверять. Он ценил своих братьев, свое возвышение больше, чем ее.
— И ты была достаточно хороша, девочка, — продолжил он, на этот раз почти яростно. — Ты такая и есть. Прежде чем сделать это, я снова и снова говорил себе, что ты изменилась, что ты станешь мне врагом, что ты решила выйти замуж за этого человека — но потом я обнаружил там свою милую, смеющуюся, доверчивую девочку, все ту же, только прячущую боль и страх глубоко внутри. И ты открылась мне, потому что я сказал, что это безопасно, я поклялся тебе в этом. А затем я…
Его голос оборвался, и он опустился перед ней на колени, глубоко вонзив когти в свои голые колени.
— Я заманил тебя в ловушку и украл из твоего дома, — очень тихо произнес он. — А в ответ ты спасла меня от моих врагов. Ты ухаживала за мной, когда я был ранен. Ты поклялась, что в целости и сохранности вернешь меня на мою гору, даже зная, что это ставит под угрозу все твои собственные мечты. И когда ты оказалась здесь, когда я снова начал давить на тебя, ты лишь пошла мне навстречу и показала, каким истинным сокровищем ты являешься. Ты без стыда носила мой запах, мое семя и мои драгоценности. Ты оказывала мне честь, играла со мной и разделяла со мной радость перед моими братьями. Ты говорила мне слова доброты и храбрости. Ты даровала мне такой покой, какого я не знал со дня смерти моего отца.
Влажные глаза Эллы моргали, глядя на него, она качала головой, говоря «нет, нет, нет», — но руки Натта скользнули вперед, чтобы схватить ее ладони, и они были горячими, липкими, острыми.
— Ты показала себя истинной Гриск, — твердо сказал он. — Лучшей парой Говорящего, о какой я только мог мечтать. Ты ни разу не пристыдила меня. Ни разу не дрогнула. Ах, только сегодня вечером, на моем Пире, ты назвала по имени почти каждого орка, с которым встретилась, и радушно приняла их рядом со мной. Ты — истинный дар богов, моя милая девочка. А я… — он с шумом втянул воздух, — я причинил тебе вред. Я предал тебя.
Была лишь тишина, лишь пустота, лишь эти прекрасные полные боли глаза, удерживающие ее взгляд с отчаянной правдой.
— Я никогда не должен был этого делать, — прошептал он. — Но ты должна поверить, моя девочка, что я не хотел этого делать. Я раз за разом пытался отослать тебя от себя. Пытался предупредить, говорил, что это прощание. Говорил, что ты не знаешь, о чем просишь. Говорил, что боги заставят нас поплатиться.
Его голос звучал умоляюще, глаза блестели, яркие и надломленные, но Элла могла лишь продолжать качать головой, судорожно хватая воздух.
— Ты… винишь меня, Натт? — сдавленно произнес ее отстраненный голос. — За то, что я не… уловила твои загадочные намеки? За то, что хотела верить, будто то, что у нас было, — по-настоящему?
  
И здесь, глядя в эти невыносимо мучительные глаза, проступало еще больше правды, еще больше стыда. Элла хотела в это верить. Она хотела доверять ему. Она закрывала глаза на столько вещей, игнорировала столько вопросов. Она была такой дурой.
— Нет, — произнес Натт, его голос был ровным и пылким, а глаза по-прежнему правдиво смотрели в ее. — Нет. Я не виню тебя. Я лишь хочу, чтобы ты знала, что в моем сердце была не только ложь. Хочу, чтобы ты знала: я жаждал предупредить тебя, сказать тебе правду и уберечь. Хочу, чтобы ты знала: моя любовь к тебе истинна. Хочу, чтобы ты знала… — одинокая влажная дорожка прочертила след от уголка его глаза, — будь этот мир хоть немного справедливее, я бы уже давно заявил на тебя права как на свою пару, и ты бы даже сейчас стояла, гордая, сияющая и храбрая, рядом со мной.