Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

— Это что за колдовство?
— Не колдовство. Наука. — Я добавил соль, каплю лимонного сока, ещё взбил. — Называется майонез. Соус без муки. К рыбе, к мясу, к овощам — ко всему.
Дал ему попробовать. Ермолай взял на палец, лизнул. Лицо его вытянулось.
— Ядрёна мать… Как сливки, только гуще и с кислинкой.
— Запомни пропорции. Два желтка, ложка горчицы, стакан масла. Взбивать медленно, масло лить тонкой струйкой. Если льёшь быстро — расслоится.
  
Он кивнул, впитывая информацию.
— Дальше. — Я взял сметану. — Сметанный соус с травами. Сметана, чеснок давленый, укроп рубленый, соль, перец. Всё смешал — готово. Никакой муки и нагрева.
— А горячие соусы? — Ермолай уже забыл про обиду, слушая с жадностью. — К жаркому, например?
— На яйцах и сливках. — Я показал. — Желтки растираешь со сливками, добавляешь бульон горячий, помешиваешь на слабом огне. Загустеет сам, без муки. Только не кипяти — свернётся.
Марфа Петровна слушала из угла, губы её беззвучно шевелились — запоминала.
— Теперь панировка, — продолжал я. — Ты как рыбу жаришь? В муке обваливаешь?
— Ну да.
— Забудь. Вместо муки — сыр с яйцом. Обмакнул в яйцо, обвалял в сыре — и на сковороду. Корочка будет хрустящая, золотистая и никакой муки.
Ермолай почесал бороду.
— Хитро. А дорого выйдет, сыр-то…
— Хозяин не обеднеет. Зато живой будет.
Следующий час я диктовал принципы, а Ермолай слушал. Какие овощи можно без ограничений — капуста, огурцы, зелень. Какие осторожно — морковь, свёкла, много сахара. Какие нельзя — картошка, репа, горох. Чем заменить хлеб на столе — лепёшки на яйцах, без муки. Как сделать десерт без сахара — творог со сливками и ягодами.
Повар запоминал, кивал, иногда переспрашивал. Профессионал есть профессионал — схватывал на лету.
— И последнее, — я посмотрел ему в глаза. — Соль — можно. Перец — можно. Чеснок, травы, специи — всё можно. Еда должна быть вкусной. Если будет пресной — хозяин сорвётся и побежит в трактир. Твоя задача — чтобы дома было вкуснее, чем где-либо.
Ермолай медленно кивнул.
— Понял. Сделаю.
— Тогда готовь ужин. Покажи, чему научился.
Он развернулся к печи, и я увидел в его движениях азарт. Он принял вызов. Старый упрямец получил задачу, которая его зацепила.
Вскоре на столе стояли блюда. Та же курица, тот же судак — но совсем другие. Курица с чесноком и розмарином. Рыба под сметанным соусом с укропом. Салат из свежих овощей с майонезом.
Ермолай смотрел на свою работу с выражением человека, который заново открыл профессию.
— Зовите хозяина, — сказал я Марфе Петровне.
Она поднялась наверх. Через пять минут в столовую ввалился Мокрицын — красный, взъерошенный, с безумными глазами.
— Ну⁈ Нашёл⁈ Кто это сделал⁈
— Нашёл, — я кивнул на стол. — Садитесь. Пробуйте.
Судья уставился на блюда с подозрением.
— Это что?
— Ужин. Настоящий ужин. Вкусный и полезный.
— А соль есть?
— Есть.
Мокрицын сел, взял вилку. Руки его подрагивали — то ли от голода, то ли от нервов. Отрезал кусок курицы, положил в рот…
Его лицо медленно менялось. Сначало проступило недоверие. Потом удивление. Потом — блаженство.
— Господи, — выдохнул он с набитым ртом. — Господи. Это… это…
— Вкусно?
— Вкусно! — он запихнул в рот ещё кусок. — Это же как раньше! Нет, лучше! Ермолай, ты что, очнулся наконец⁈
Повар стоящий у стены, скрестив руки, буркнул что-то неразборчивое.
Мокрицын набросился на еду, как голодный волк. Курица, рыба, салат — всё исчезало с тарелок с пугающей скоростью. Марфа Петровна смотрела на это с ужасом, но я качнул головой — погоди.
Через пятнадцать минут судья откинулся на спинку стула. Лицо его было счастливым, сытым и умиротворённым.
— Всё, — выдохнул он. — Больше не могу. Наелся.
Я переглянулся с Марфой Петровной. На столе осталась половина еды. Половина, а не пустые тарелки и просьба добавки.
— Как так? — судья сам удивился. — Обычно я ещё порцию прошу, а тут…
— Сытная еда, — пояснил я. — Мясо и жир насыщают надолго. Не как хлеб, от которого через час снова есть хочется.
Мокрицын моргнул.
— То есть… я буду так есть каждый день? Вкусно, досыта — и всё?
— И худеть при этом. При одном условии.
— Каком?
— Прогулки. — Я загнул палец. — Каждый день, не меньше часа. Пешком, верхом — неважно. Главное — двигаться.
Судья поморщился.
— Гулять… Некогда мне гулять, дела…
— Игнат, — голос Марфы Петровны был тихим, но твёрдым. — Ты будешь гулять. Каждый день. Со мной.
Он посмотрел на жену. Открыл рот, собираясь возразить — и закрыл. Что-то было в её глазах, от чего слова застряли в горле.
— Ладно, — буркнул он. — Буду.
Я подавил улыбку. Умная женщина. Год вела войну неправильно, но теперь получила оружие, которое работает и судя по её взгляду — использует его на полную катушку.
— Ваша супруга очень о вас заботится, Игнат Савельевич, — сказал я. — Мы составили меню вместе. Вы будете сыты, довольны и живы. Надолго.
Мокрицын перевёл взгляд с меня на жену. Потом снова на меня. До него начало доходить.
— Погоди. Вместе? Так это она…
Марфа Петровна опустила глаза.
— Я боялась тебя потерять, — прошептала она. — Лекари говорили — сердце. Я не знала как помочь. Делала глупости.
Повисла тишина.
Судья тяжело поднялся, обошёл стол. Я думал, он сейчас заорёт, затопает ногами, устроит скандал. Вместо этого он обнял жену. Неуклюже, по-медвежьи, но крепко.
— Дура ты, Марфа, — пробормотал он в её волосы. — Двадцать лет вместе, а всё равно не веришь, что можно просто сказать.
— Ты бы не послушал.
— Не послушал бы, — согласился он. — Но надо было сказать.
Я отвернулся, разглядывая картину на стене. Какой-то пейзаж, унылый и бездарный. Семейные сцены — не моя специальность. Моя — еда. И с этой частью я справился.
Ермолай поймал мой взгляд и чуть кивнул. Неохотно, через силу, но кивнул. Признал. С ним проблем не будет — профессионал, получил новые инструменты, будет работать.
— Меню я оставлю, — сказал я, когда Мокрицыны разомкнули объятия. — На месяц вперёд. Ермолай справится. Раз в неделю буду заходить, проверять результат.
— Спасибо. — Марфа Петровна смотрела на меня мокрыми глазами. — Спасибо вам.
— Мы в расчёте, Игнат Савельевич. — Я взял свой тулуп. — Бумага за бумагу, услуга за услугу.
Судья кивнул, всё ещё обнимая жену.
— В расчёте, но если что понадобится — приходи. Двери открыты. Остаток кстати не забудь.
Хорошие слова. Посмотрим, много ли они стоят, когда Белозёров начнёт давить. А он начнёт — в этом я не сомневался.
Я направился к выходу. На душе было легко. Долг закрыт, деньги в кармане, семья спасена, новый союзник в городской управе. Хороший день.
Оставалось только дойти до дома.
Итак, что мы имеем. Долг Кирилла — закрыт. Шесть сотен серебра — в кармане. Судья в должниках, причём не денежных, а моральных. Такие долги ценнее. Жена судьи — союзница, она теперь будет следить, чтобы муж не забывал о благодарности.
Неплохо для одного дня.
Я толкнул тяжёлую дубовую дверь особняка и шагнул в морозную ночь.
И чуть не врезался в высокую фигуру на крыльце.
Белозёров.
Он стоял на верхней ступени, занеся руку в чёрной перчатке, чтобы постучать. В другой — трость с серебряным набалдашником. За спиной, у ворот, фыркали кони его экипажа.
Мы замерли лицом к лицу. Так близко, что я видел ледяную крошку на его собольем воротнике.
Он не отшатнулся. Только водянистые глаза сузились, сканируя меня. Он явно ожидал увидеть раздавленного червя. Мальчишку, который пришёл вымаливать отсрочку.
Я улыбнулся. Широко, зло, по-волчьи.
  
— Еремей Захарович, — кивнул я. — Несете новые бумажки на подпись?
— Не твое дело, щенок — голос у него был тихий. — Приходил отсрочку вымаливать?
Он шагнул вперёд, нависая надо мной.
— Это вы так неуклюже пытаетесь вызнать что за дела у нас с Игнатом Савеличем? — сказал я, не сдвинувшись с места ни на дюйм. — Хорошие люди друг другу бумажки под нос не суют.