Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

— Марфа Петровна. — Она чуть склонила голову. — Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.
Она провела меня в кладовую — тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.
— Вы хотите знать, почему еда безвкусная.
— Хочу.
— Потому что я так велела.
Я моргнул. Потом ещё раз.
Что?
  
Она стояла передо мной — маленькая, тихая, незаметная — и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.
— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.
— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.
Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?
— Зачем?
Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.
— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?
— Видел.
— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.
Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.
— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.
— И тогда вы решили…
— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.
Господи, — подумал я. — Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.
— Не работает, — сказал я мягко.
Марфа Петровна подняла на меня глаза.
— Что?
— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?
— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…
— А потом идёт в трактир.
Она замолчала. Лицо её застыло.
— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.
Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.
— Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой — он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.
— Нет… — прошептала она. — Я хотела как лучше…
— Знаю.
Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.
— Тогда что делать? — выдавила она. — Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.
Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.
— Есть другой путь, — сказал я. — Вкусно и полезно одновременно. Еда, от которой худеют, а не толстеют.
Она посмотрела на меня с недоверием.
— Такого не бывает.
— Бывает. — Я оттолкнулся от бочки. — Но вам придётся мне довериться и помочь.
* * *
Ермолай смотрел на меня как на врага народа.
Мы стояли на кухне — я, он и Марфа Петровна, которая привела нас обратно и теперь наблюдала из угла. Подручных она отослала, и правильно. То, что сейчас будет, не для чужих ушей.
— Значит так, — я закатал рукава. — Забудь всё, что делал последний год. Сегодня готовим по-новому.
— По-новому? — повар скривился. — Я много лет…
— Знаю. Князьям подавал, воеводам. — Я подошёл к полкам, начал осматривать припасы. — А теперь будешь подавать хозяину. Так, чтобы он ел с удовольствием и при этом не умер через год от разрыва сердца.
Ермолай открыл рот, но Марфа Петровна качнула головой, и он промолчал. Умная женщина. И повар умный — знает, кто в этом доме настоящая власть.
Я рылся в кладовой, откладывая нужное. Курица — есть, свежая, хорошая. Рыба — судак, отлично.
Есть всё, что нужно для нормальной еды.
— Слушай внимательно, — я выложил продукты на стол. — Объясню один раз.
Ермолай скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушать сопляка ниже его достоинства. Плевать. Пусть дуется, лишь бы делал что говорю.
— Хозяин толстый, — начал я. — Это мы знаем. Но толстеет человек не от еды вообще. Толстеет от определённой еды.
— От жирной, — буркнул Ермолай. — Потому хозяйка и велела без жира готовить.
— Неправильно.
Он поднял брови. Марфа Петровна подалась вперёд.
— Жир — не враг, — продолжал я. — Враг — это хлеб. Пироги. Сладости. Всё мучное.
— А каша? — подала голос Марфа Петровна. — Каша-то полезная, все говорят.
Хороший вопрос. Я видел по их лицам — не верят. Ещё бы. Всю жизнь им твердили, что жирное вредно, а хлеб и каша — всему голова. А тут приходит какой-то молокосос и говорит обратное.
— Каша лучше хлеба, — признал я. — Но всё равно опасна. Смотрите…
Я взял нож, начал разделывать курицу.
— Когда человек ест хлеб или пирог, тело превращает это в сахар. В большом количестве. Сахар бьёт в кровь, тело не знает куда его девать — и запасает, превращая в жир на боках, на животе, везде.
Нож мелькал в моих руках, отделяя филе от кости. Ермолай смотрел, и я видел — руки его чешутся. Профессионал. Не может спокойно смотреть, как другой работает.
— Каша делает то же самое, только медленнее. Сахар поступает не сразу, а постепенно, но всё равно поступает и если человек много ест и мало двигается — откладывается точно так же.
— А когда человек ест мясо или рыбу? — спросила Марфа Петровна.
— Сахара почти нет. Тело берет силу из мяса, причем медленно, так как мясо медленно переваривается. Ничего не запасает. Наоборот — начинает тратить старые запасы. Те самые, что на боках висят.
— Брехня, — не выдержал Ермолай. — Жир есть жир.
— Проверим. — Я отложил нож и посмотрел ему в глаза. — Через месяц. Если хозяин будет есть по моим правилам и каждый день гулять хотя бы час — похудеет. Если нет — можешь плюнуть мне в лицо. При всех.
— Гулять? — переспросила Марфа Петровна.
— Обязательно. — Я повернулся к ней. — Еда — это дрова. Тело — печка. Если дрова подкидывать, а печку не топить, они просто копятся. Чтобы жир уходил, нужно двигаться. Каждый день, не меньше часа. Прогулки, верховая езда, что угодно. Главное — не сидеть на месте.
Ермолай засопел, но промолчал. Марфа Петровна смотрела на меня с надеждой, которую боялась показать.
— Значит, никакого хлеба? — спросила она тихо. — Совсем?
— Совсем. Никаких пирогов и сладостей. Кашу — только на завтрак, небольшую порцию. Мясо, рыба, птица, яйца, овощи — сколько влезет. Масло можно, сливки можно, даже сало можно. И прогулки. Каждый день.
Я положил куриное филе на доску и повернулся к Ермолаю.
— Готовить тебя учить не буду. Сам всё умеешь. Расскажу другое — чем заменять то, что нельзя.
Повар чуть расслабился.
— Главная проблема — соусы, — продолжал я. — Ты как загущаешь? Мукой?
— А как ещё? — Ермолай пожал плечами. — Все так делают.
  
— Больше не делаешь. Мука — это тот же хлеб, только в соусе. Вот тебе замена.
Я взял миску, разбил туда два яйца, добавил ложку горчицы.
— Смотри внимательно.
Начал взбивать, тонкой струйкой вливая масло. Ермолай следил, как масса густеет, превращаясь в плотный желтоватый крем. Глаза его расширились.