Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Бык развернулся и уверенно, спокойно так пошёл к воротам. Человек, который знает, куда идёт и зачем.
Угрюмый проводил его взглядом:
— Хороший человек. Надёжный. Если говорит «справлюсь» — значит, справится.
— Вижу.
— Ещё что-то?
— Да. Мне нужен мастер-резчик. Лучший в городе.
— Зачем?
— Вывеску хочу заказать. Не просто доску с буквами, а голову дракона. Объёмную, чтобы глаза горели в темноте.
  
Угрюмый присвистнул:
— Замахнулся ты, однако.
— Вывеска — это лицо заведения. Она должна запоминаться.
— Резчики есть в Ремесленном квартале, но лучшие работают на Гильдию, к тебе не пойдут.
— Мне не нужен гильдейский. Мне нужен гений.
Угрюмый почесал подбородок:
— Гений… Есть один. Дед Лука. Раньше резал фигуры для кораблей и многое другое. Руки золотые были.
— Были?
— Не работает уже год. То ли спился, то ли свихнулся — не знаю. Характер и раньше был дрянной, а теперь вообще никого не подпускает.
— Где живёт?
— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей — не промахнёшься.
Я кивнул:
— Гении с дрянным характером — мой профиль.
— Вы про Луку что ли? Луку я тридцать лет знаю, — заговорил Прохор — печник, остановившись рядом с нами. — Вместе начинали — он резал, я клал печи. Молодые были. Он уже тогда был… особенный.
— В каком смысле?
— В таком, что руки у него росли откуда надо, а характер — откуда не надо. — Прохор ухмыльнулся. — Гордый. Заносчивый. Никого не слушал, всё по-своему делал. Но когда брал резец… — он покачал головой. — Я видел, как он корабельную фигуру вырезал. Русалку для купеческого струга. Неделю работал, почти не спал, а когда закончил — у меня мурашки по коже пошли. Живая была, понимаешь? Казалось, сейчас заговорит.
— Что с ним случилось?
Прохор помолчал.
— Год назад перестал работать. Никто толком не знает почему. Одни говорят — спился. Другие — что свихнулся, с головой что-то. Шепчутся, что руки отказали. — Он посмотрел на меня. — Я к нему ходил. Месяцев пять назад. Хотел заказ предложить — мне для одного купца нужна была резьба на каминную полку.
— И что?
— Выгнал. Орал, матерился, чуть долотом в меня не запустил. Сказал, чтоб я убирался и больше не приходил.
— Почему?
Прохор пожал плечами:
— Не знаю. Может, стыдно было. Может, больно. Когда мастер не может делать то, что умеет лучше всего… — он не договорил, сплюнул в сторону. — Это хуже смерти.
Я задумался. История становилась понятнее — и сложнее. Не просто старик со скверным характером. Сломленный мастер. Человек, потерявший смысл.
— Где он живёт?
— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей. Только… — Прохор посмотрел на меня с сомнением. — Ты уверен, что хочешь туда идти? Он тебя тоже выгонит. Или хуже.
— Хуже — это как?
— У него собаки две. Злые, как черти. И сам он… — старик покрутил пальцем у виска. — Не в себе. Совсем.
Я кивнул.
— Спасибо за предупреждение.
— Не за что. — Прохор поднялся, взял мастерок. — Только зря пойдёшь. Лука сейчас — не тот Лука, которого я знал. От него одна оболочка осталась.
Он вернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.
Я постоял ещё секунду, глядя на двор и суету. Потом развернулся и пошёл к воротам.
Оболочка, — думал я. — Посмотрим.
В прошлой жизни я видел много сломленных людей. Поваров, которые выгорели. Рестораторов, потерявших всё. Художников, разучившихся творить. Некоторые из них так и остались пустыми оболочками. Но некоторые…
Некоторым нужен был только повод подняться.
Гнилой овраг находился на самом краю Слободки — там, где кончались даже трущобы и начинался пустырь. Минут двадцать ходьбы, если не плутать.
Я вышел за ворота и направился в сторону оврага.
* * *
Лачугу с красной крышей я увидел издалека.
Краска давно облезла, выцвела до грязно-бурого, но всё ещё угадывалась — пятнами, как застарелые синяки на старческой коже. Домишко стоял на отшибе, у самого края оврага, будто его вытолкнули из Слободки и забыли. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, из трубы — ни дымка.
Я толкнул калитку. Та заскрипела так, что у меня заныли зубы.
И тут же раздался лай.
Две худые, поджарые собаки с жёлтыми глазами и оскаленными пастями вылетели из-за угла. Не дворняги — помесь чего-то крупного, волкодавьей породы. Они не бросились сразу, замерли в трёх шагах, рыча низко и утробно.
Я остановился. Не побежал, не попятился — худшее, что можно сделать с такими псами.
— Тихо, — сказал негромко. — Тихо, хорошие.
Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах — та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.
— Зур! Бирка! Назад!
Голос раздался из дома — хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.
— Назад, я сказал!
На крыльцо вышел старик.
Первое, что я увидел — тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо — морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.
Но глаза… Глаза были живые. Злые, колючие и яркие.
— Пошёл вон, — сказал он, не повышая голоса. — Кто бы ты ни был — пошёл вон.
— Я ищу мастера Луку.
— Нет здесь никакого мастера. Есть старик, который хочет, чтобы его оставили в покое.
Собаки всё ещё рычали, но уже тише. Чувствовали хозяина, ждали команды.
Я сделал шаг вперёд.
— Мне сказали, что Лука — лучший резчик в городе. Что он вырезал иконостасы для храмов и фигуры для кораблей. Что его работы…
— Заказов не беру! — оборвал старик. Голос сорвался на хрип. — Ты глухой? Пошёл вон!
— Я хорошо заплачу.
Что-то мелькнуло в его глазах — и тут же погасло. Он скрипнул зубами.
— Засунь свою плату знаешь куда?
Старик шагнул обратно в дом и вернулся через секунду. В руке его была деревянная заготовка, увесистый брусок.
— Считаю до трёх. Раз…
— Мне нужна голова дракона. Для вывески. Объёмная, чтобы…
— Два!
— … чтобы глаза горели в темноте. Такое может сделать только…
Брусок просвистел у моего уха и врезался в забор за спиной. Собаки взвыли и рванулись вперёд, но старик гаркнул: — Стоять! — и они замерли, дрожа от нетерпения.
— Три, — сказал он тихо. — Теперь убирайся или я их спущу.
Я не двинулся с места.
Смотрел на него — на трясущиеся от ярости губы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых боль мешалась с гневом. Видел, как ходит ходуном его грудь под слоями тряпья. Как он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.
Не спился, — понял я. — И не свихнулся. Тут что-то другое.
— Говорят, ты лучший, — сказал я. — Говорят, твоя русалка для купеческого струга была как живая.
Старик дёрнулся, будто я ударил его.
— Заткнись.
— А я вижу старую развалину в тряпье. Которая прячется на краю оврага и натравливает собак на гостей.
— Заткнись!
— Что случилось, мастер? — Я сделал ещё шаг вперёд. Собаки зарычали громче, но я не смотрел на них. Только на него. — Мастерство пропил? Или руки уже не те?
Лука замер.
Лицо его побелело. Потом налилось багровым — так быстро, что я испугался: сейчас хватит удар. Он оторвался от косяка, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки…
Его руки тряслись.
Не от ярости. По-другому. Мелко, непрерывно, как будто внутри что-то сломалось и не могло остановиться.
— Ты… — прохрипел он. — Ты, щенок…
Он попытался схватить меня за грудки, но руки не слушались. Дёргались, ходили ходуном, никак не могли сомкнуться на ткани моего кафтана. Лука смотрел на них с ненавистью — не на меня, на собственные руки — и в его глазах было кое-что страшное.
  
Отчаяние человека, потерявшего всё.