Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

В гостиной, куда они вошли, сидел в кресле человек, погруженный в чтение.
Кресло было старинное, с высокой деревянной спинкой. При виде посетителей он поднялся. Она вполне могла бы пройти мимо него на улице или в порту, так и не догадавшись, что встретилась с родным братом. Они нерешительно взглянули друг на друга и вместе решили отложить объятия на потом. Жосслен указал Анжелике на кресло и сел рядом, скрестив длинные ноги и с видимым сожалением отложив в сторону свою книгу.
Он не был похож на их отца. Во всяком случае, куда меньше, чем Дени. Однако его губы, которым явно было непросто растянуться в улыбке, позволяли узнать в нем члена рода Сансе. Похожее выражение частенько можно было видеть на физиономии Кантора. Глаза у него были карие, волосы — каштановые, не длинные, но и не короткие. Он выглядел погруженным в себя, несколько неуклюжим и одновременно дерзким — как же, ведь он старший! Она все больше узнавала его.
Легонькая, как стрекоза, его дочь выпорхнула из гостиной — наверное, торопилась оповестить остальных домочадцев о столь важном событии.
— Скажи мне, Жосслен…
Сама того не желая, она обратилась к нему на «ты». Она не сумела побороть естественно возникшего желания, чтобы этот незнакомец соизволил удовлетворить ее любопытство, как бывало когда-то…
— Скажи мне, Жосслен, у кого — у нашего отца или у матери — были светлые глаза?
— У матери, — последовал ответ.
Он поднялся, подошел к письменному столу и, взяв с него две картины в деревянных рамках, показал их Анжелике. То были портреты барона и баронессы де Сансе.
— Портреты кисти Гонтрана. Я захватил их с собой.
Он прислонил картины к вазе с цветами, стоявшей на низком столике. Сходство с оригиналами было потрясающим. Это и впрямь барон Арман в своей широкой, чуть примятой шляпе, и баронесса в неизменном капоре. Анжелика призналась, что, к своему стыду, не помнит, как звали мать.
Жосслен прищурился, пытаясь вспомнить.
— Аделина! — раздался тоненький голосок Онорины, которая, войдя, застыла посреди гостиной.
— Верно, Аделина! Ребенок прав!
— Помню, ей называл имя нашей матери Молине, когда навещал нас в Квебеке.
Из-за двери донеслись торопливые шаги и возбужденные голоса.
Жена Жосслена походила на свою сестру, мадам Веррьер. Как и та, она была красивой, крепко стоящей на обеих ногах и в то же время радушной дочерью Канады, уже во втором поколении. Она родилась на этой земле и привыкла делить с мужчинами все опасности и радоваться вместе с ними успехам. При всем ее воодушевлении в ней чувствовалась хозяйская хватка. Еще не дойдя до дома, Анжелика поняла, что именно она держит все здесь в руках. Несомненно, у нее просто не было иного выбора, ибо ее супруг, как видно, мало интересовался хозяйством и коммерцией. Бриджит-Люсия глядела на него с обожанием и, должно быть, относилась к нему как к одному из своих детей, которые — а их было много, возрастом от четырех до двадцати лет, — видимо, пошли живостью характера в нее, а не в отца.
— Ты бы все-таки мог чиркнуть нам весточку! — упрекнула Анжелика брата, стоило им остаться с глазу на глаз.
Мать семейства покинула их, чтобы заглянуть в кухню и приготовить для Анжелики с Онориной комнату — она настояла, чтобы они остались ночевать.
— Чиркнуть?! Но кому? — удивился Жосслен. — Мне не очень-то хотелось расписываться в неудачах. Да и вообще, я забыл, что умею писать, почти разучился говорить! Чтобы добраться до Виргинии или Мэриленда, мне надо было забыть, что я француз, кроме того, во всех английских колониях надо быть протестантом. Я же был никем. Я был просто при протестантах, рядом с ними, я был пареньком, захотевшим посмотреть страну. Какой от меня прок?
Никакого. Учился ли я? Чтобы стать писарем, нотариусом, судебным секретаришкой? Кто бы забрел к французскому нотариусу? Я повсюду оставался иностранцем. Я чувствовал себя в окружении чужаков, чуть ли не врагов. Я обучился английскому, однако это только портило мне нервы, потому что мой акцент вызывал у людей ухмылку. Как-то раз у дверей таверны один француз посоветовал мне: «Раз ты не гугенот, отправляйся-ка в Новую Францию, тебе можно». Я решил добраться до Олбани-Орандж, бывшего голландского форта. Из меня не вышло ни искателя приключений, ни умелого охотника. Дикари поднимали меня на смех.
 
— Мальчики из рода Сансе всегда отличались чувствительностью.
— А все потому же! Ведь мы не были никем: ни крестьянами, ни дворянами, мы были бедны, но считались богачами; нам нужно было заботиться о своем статусе, поэтому отец, стремясь дать нам образование, занимался разведением ослов и мулов. Ясное дело, мы вызывали всеобщее презрение.
Анжелика подумала: Жоффрею удалось в Аквитании блестяще вырваться из порочного круга, из-за которого дворянство и впрямь пребывало в параличе…
— Но и ему пришлось платить, и немало, — невольно сказала она вслух.
— Возможно, у девочек Сансе было лучше с характером, чем у нас, потому что у них было больше возможностей.
— Нет, Жосслен. Я ведь помню твои последние слова: ты хотел предостеречь меня, чтобы я отвергла ожидающую меня судьбу, быть проданной какому-нибудь богатому старику или тупому и грубому дворянчику по соседству.
— Верно, судьба девушек из нашего рода казалась мне еще более безнадежной: ведь сестрам не было дороги из этих затерянных поместий, им оставалось либо похоронить себя с юных лет либо быть проданными в рабство.
Вот теперь она снова видела перед собой того, прежнего юношу, который бросил ей: «Поберегись!» Да, это был он, ее брат. Она мысленно проделала его скорбный путь, его одинокое путешествие по английским колониям, где ему приходилось мало-помалу расставаться с хламом, в который превратился его былой гонор дворянчика-паписта; он сменил имя, сперва отказывался ломать язык чуждой речью, а затем понял, что лишается и собственной, ибо она вызывала неприязнь и навлекала на него беду. По той же причине он забросил и свою религию, к которой, впрочем, и не был когда-либо сильно привержен, ибо иезуитский коллеж отбил у него всякий вкус к ней, хотя сторонился и реформистских обрядов, стараясь всего-навсего не прослыть «приспешником Рима», поскольку тонкости лютеранских ли, кальвинистских ли верований нисколько его не привлекали. Он ни за что не смог бы предпринять этого решающего шага, прежде всего потому, что протестантство казалось ему не менее скучным, чем родное католичество, если не более, а также потому, что помнил своего дядю, брата отца, который отрекся от католичества, из-за чего дед Жосслена, внушительный старик с квадратной бородой из замка Монтелу, провел остаток жизни в причитаниях: «Ах, ах, как я любил его, как я его любил!», отравивших его детские годы и навсегда воспретивших ему превратиться в протестанта хоть на мгновение, даже в мыслях.
— О, да, действительно! — согласилась Анжелика. — Бедный наш дедушка, как он горевал!
Все, чему он научился во французских коллежах, где прилежно склонялся за партой, аккуратно макая перо в чернильницу, оказалось ни к чему не пригодным и было решительно отброшено. В дикой стране, куда он отправился, дети природы не имели понятия о письменности, и перо служило лишь для того, чтобы красоваться в замасленных лохмах индейца или венчать содранный с недруга скальп.
Он был хорошим всадником, но, увы, тут ему не попадалось лошадей.
Фехтование? Какой прок от шпаги в стране, где говорят на языке мушкетов, а то и тесаков, топоров и просто дубин?!
Скитания забросили его на озеро Причастия  [145], где иногда встречались друг с другом французские и английские охотники. В этих краях, где границы между Новой Англией и Новой Францией почти не существовало, ибо она была предметом постоянных раздоров, он сумел незаметно перейти от своих английских спутников-протестантов к соотечественникам-французам, католикам, с озера Причастия — на озеро Шамплейн.
В форте Сент-Анн он назвался чужим именем — Жос Лу, «Волк». Там он вкусил напоследок пива с другом, французом-гугенотом с Севера, тем самым валлонцем, который сообщил о нем Молине, вспомнив выдуманное имя, под которым Жосслен предстал перед командиром форта. После этого он долго не открывал рта.