"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

Впереди за сосновыми стволами что-то темнело. Сигурд пригляделся, понял, что зеленеет груда нарубленных еловых ветвей, и остановился, напряженно прислушиваясь, но ничего необычного не уловил в однообразном лесном шуме. Необычной оставалась куча еловых веток, и он шел к ней с особой осторожностью, часто останавливаясь и вслушиваясь. Кругом частоколом стояли молодые сосны, сучья их, давно отмершие внизу, зеленели над головой и шумели там под несильным ветерком. А у земли было безветренно, и в этом безветрии Сигурд вдруг уловил грубый мужской голос. Голос доносился от еловой кучи, но как бы из-под нее, ниже и глуше. Он не смог разобрать ни одного слова, как ни вслушивался, но понял, что голос звучит из ямы и что яма эта подле еловой кучи, которой, вероятно, и была скрыта, пока сюда не пришел вятич с мешком. А это означало, что Урменя прячут в ней, причем наверняка связанного, если принять во внимание его силу.
  
Конечно, можно было подобраться к самой яме и вынудить противника там и принять бой. Но прежде чем погибнуть, вятич наверняка зарубил бы Урменя, в этом Сигурд не сомневался. Значит, оставалось ждать, пока он не вылезет из ямы, и только тогда завязывать бой.
Не спуская глаз с еловой кучи, Сигурд обошел ее и увидел узкую промоину, откуда и доносился грубый голос. Обнаружив, где противник, Сигурд прикинул, откуда он появится, и стал так, чтобы оказаться за его спиной. Теперь оставалось ждать, и он внимательно и неторопливо осматривал место грядущей схватки.
Как ни был готов Сигурд, а вятич появился неожиданно, точно выпрыгнул из-под земли. Он не заметил Сигурда, стоял к нему спиной и совсем не ожидал боя. И опять у Сигурда была полная возможность напасть сзади, и опять он не воспользовался ею, а, как и на берегу, шагнул навстречу и негромко сказал:
– Защищайся.
Вятич развернулся мгновенно и тут же бросился на Сигурда, выхватив боевой топор. В отличие от того, берегового, он был высок и строен, ловок и подвижен и искал не удобной позиции, а – боя. Он не пугал, не перебрасывал топор из руки в руку, но отточенное лезвие сверкало с такой быстротой, что трудно было поймать его взглядом. Отмахиваясь мечом, Сигурд поспешно отступал перед бешеным молчаливым натиском.
Но отступал, куда задумал: в чащу, где сосны росли густо и где действовать мечом было куда удобнее, чем размахивать топором. Он скорее удивился, чем растерялся, он не утратил способности оценивать схватку и соображать и твердо помнил, что не сможет отбить длинное топорище одноручным мечом русов. Надо было сковать широкие замахи, ограничить их, но при этом ни в коем случае не показывать яростному вятичу, что его заманивают в чащу. Сначала следовало раздразнить противника, разозлить его, и Сигурд нарочно дважды поскользнулся, нарочно сделал несколько неуклюжих выпадов, а потом просто побежал в лес. Он боялся, что вятич не кинется вдогонку, но торжествующий гнев – тот ослепляющий воина призрак легкой победы, о котором никогда не забывал напоминать Рюрик, – уже овладел стремительным врагом.
И тут Сигурд резко остановился, развернувшись лицом к противнику. Он уже определил место поединка – то место, где замахи боевого топора на длинной рукоятке были скованы тесно растущими соснами. И теперь уже меч варяга ослепительно засверкал перед глазами вятича, только начинавшего соображать, в какую ловушку он угодил. Теперь вятич спасал свою жизнь, короткими ударами топора прикрываясь от прямых выпадов Сигурда.
Это были ложные выпады: Сигурд вовремя убирал меч, чтобы уберечь его от ударов топора. Он уже знал, что должен сделать, но, чтобы добиться этого, надо было злить противника и не давать ему передышки.
Он скорее почувствовал, чем понял, что сейчас, именно сейчас вятич нанесет решающий удар. Он даже шагнул навстречу, чтобы подтолкнуть противника к этому последнему удару, который должен был раскроить ему череп. И как только топор резко взмыл вверх, мгновенно присел, потому что ожидал этого, потому что перехватил бой и теперь сам вел его. Потому и присел в точно уловленное мгновение, и отточенное лезвие глубоко вонзилось в сосновый ствол, просвистев над его головой. А вятич, покачнувшись, на миг застыл, не соображая, что ему следует делать. То ли выдергивать топор, то ли хвататься за нож, то ли просто бежать. И осел мешком, получив удар снизу, и Сигурду пришлось повторить удар, потому что отважных убивают в сердце. А потом, покачиваясь – ему немало пришлось потрудиться, – пошел к промоине.
На дне ее лежал связанный Урмень. Сигурд молча перерезал ремни, помог выбраться наверх, и Урмень сразу сел.
– Ноги затекли.
Ни слова не говоря, Сигурд сдернул с него сапоги, стал растирать ступни, голени.
– Я сам.
– Сам руками займись. Нам пешком идти.
Он сознательно не сказал о лодке. Почему, и сам не мог бы объяснить. Просто решил, что Урменю знать об этом не следует.
– Мышцы болят?
– Еле терплю.
– Это хорошо. Руки растирай, не ленись.
– Вятич убежал?
– В соснах лежит.
– Он был один?
– Второй – в кустах.
Урмень впервые улыбнулся, но промолчал. Сигурд помог ему подняться.
– Топай ногами. Сильно топай, я пока за топором схожу.
Он прошел к тому месту, где лежал вятич, выдернул из ствола топор, вернулся. Урмень послушно топал ногами, кривясь от боли.
– Думаешь, двое их было?
– Все может быть. Идти надо. Сможешь?
Урмень шагнул, покачнулся. Сигурд подхватил его.
– Жилы у тебя запали. Еще потопай.
– Лучше похожу. Подставь плечо. Шатает.
Они медленно ходили вокруг кучи еловых веток. Урменя бросало в стороны, он скрипел зубами от боли в ногах.
– По голове ударили, – вдруг обиженно сказал он. – Сзади. Хорошо, шапка была.
– В этом лесу?
– Нет. Не знаю, как тут очутился. Не помню ничего. Вятич раз в день приходил. В рот лепешку пихал, но рук не развязывал. А меч взяли. Хороший был меч.
Сигурд снял с пояса свой меч, протянул Урменю.
– Возьми. На память.
Урмень в упор смотрел на него, но к мечу не прикасался. Сигурд невозмутимо пояснил:
– Я топором тоже биться умею. Если что, встанем спина к спине.
– Знаешь, что это означает по славянским обычаям?
– У варягов – свои обычаи.
– Спина к спине?
– Спина к спине, – серьезно подтвердил Сигурд.
Всегда жесткий взгляд Урменя вдруг стал теплеть.
Он протянул обе руки, бережно взял ими меч и, чуть выдвинув его из ножен, поцеловал лезвие.
– О наших обычаях я тебе после бани скажу, Сигурд. При всех.
  
3
 
Князь Воислав переживал трудные дни. Предложение примкнуть к объединенным конунгом русов силам мало устраивало кривичей. Держа в своих руках ключевой волок на Днепре, имея выходы к Западной Двине, Смоленское княжество получало устойчивые доходы, не прибегая к мечу. Мало того, кривичи без войны сумели потеснить мерю на восток, заполучив на притоках Оки маленький, но важный городишко Москву, открывавший третий торговый путь к Волге, а по ней – в богатую Хазарию, через которую шли караваны со сказочного Востока. Следовало осваивать это направление, укреплять Москву, но затеянный неугомонными русами поход на Киев грозил сорвать все планы.
А вот Новгороду беспокоиться было не о чем. Вытолкнув всегда ненадежных варягов и воинственных русов на юг, новгородцы выторговали себе при этом важные преимущества, оставшись, по сути, в стороне от войны, в то время как кривичам была уготована судьба ближайшего тыла. На их землях должны были сосредоточиться тысячи воинов, которых надо было не только кормить, но и сдерживать: вои оставались воями, тем более что с Олегом шли не только варяги и новгородские добровольцы, но и чудь, и весь, и ливы, и финны. И вся эта разноплеменная масса обрушивалась на города и деревни кривичей. Посол Перемысл обещал покрыть все расходы (об Изборске он не заикался, приберегая, по совету Донкарда, такой подарок напоследок), переговоры продолжались, но путь из варяг в греки на два лета, если не больше, выпадал из оборота, укрепление Москвы приходилось откладывать до лучших времен, а роги, узнав о его союзе с русами, могли перекрыть и Западную Двину. Смоленску угрожал разрыв всех торговых связей, а нашествие разномастного войска обещало крупные неприятности. Вот почему, днями улыбаясь послу Перемыслу, князь Воислав длинными весенними вечерами хмуро советовался с ближними думцами.