"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)
— Береги Сбыслава, анда
— Скажи, что во всем виноват я. Я заставил тебя служить князю Ярославу.
— Береги Сбыслава. Если они узнали обо мне, они могут узнать и о нем. У них длинные руки.
Он не обнял своего друга и анду, а низко поклонился ему, точно уже шёл на казнь.
А Ярослав донимал требованиями немедленно прислать к нему именно Сбыслава, которого жаждал наградить за подвиги в битве ча Неве.
— Его уже наградил Александр Как ты объяснишь две награды за одно сражение?
— Я имел в виду подарок. Просто подарок отца сыну, доказавшему свою доблесть.
— О том, что Сбыслав твой сын, знают только три человека. А твой старший сын умен и проницателен. Кроме того, там безопаснее. Подальше от татар.
С этим доводом князь в конце концов согласился. Ярун догадывался, что настойчивость князя Ярослава объяснялась не столько вспыхнувшей любовью к прижитому на стороне сыну, сколько стремлением искупить свой грех. В последнее время ощущение личной греховности вновь овладело великим князем, он вдруг зачастил в церковь и начал прилежно молиться, чего прежде за ним особо не наблюдалось. Правда, потрясённый разорением собственной земли, перезахоронением убитого брата и многочисленными жертвами мирного населения, Ярослав в посте и молитве провёл три дня, но по приезде Яруна оставил это занятие, посчитав, что покаялся достаточно, а появление Сбыслава вообще воспринял как знак особого благорасположения сил небесных. Теперь начинался как бы второй круг. Но если первое покаяние было искренним и отражало душевные порывы, то нынешние посещения Ярославом церкви, а в особенности её иерархов, возникли от причин вполне земных. Единогласная поддержка священнослужителями предложения о записи язычников-добровольцев в татарские войска навела Ярослава на мысль об объединении не только владетельных князей ради спасения Руси, но и самого народа, разделённого не просто границами уделов, но и двоеверием, и здесь без помощи Церкви он ничего не мог сделать. Ярун не знал истинных причин внезапного религиозного рвения великого князя, и оно ему не нравилось. А сам Ярослав скорее нащупывал почву, чем строил общий храм для всей Руси. А потому ничего никому и не говорил, поскольку пока ещё только смутно ощущал необходимость обращения к Церкви, не понимая её великого значения для судьбы всего русского народа.
— А ты чего в церковь не ходишь, Ярун?
— Я во Христа верую, а не в попов. Во Христа и во спасение своё.
— О спасении Руси думать надо.
— Русь только меч спасти может, князь Ярослав. Силу копить надо. Невский это понимает, не в обиду тебе будь сказано.
Был длинный вечер с лёгким морозцем, низкое серое небо задёрнуло землю от слабеющего в предзимье солнца, но они продолжали сидеть в густеющей темноте. Прихлёбывали медовый перевар, нехотя закусывали, перебрасывались словами, и каждый думал о своём. Они любили сумерничать вдвоём, привыкли друг к другу и не испытывали неудобств от молчания. Челядь знала о сложившихся привычках, появлялась, когда звали, и зря на глаза не лезла. А тут вдруг распахнулась дверь:
— Князь Александр во дворе!
Раздались чёткие, будто кованые, шаги, рука отстранила обрадованного отрока, и в палату, пригнувшись, вошёл Невский.
— Чего в темноте сидите? Не поймёшь, кому и поклон отдать.
Разобрались с поклонами. Забегала челядь, появился свет.
— Где жить повелишь, батюшка?
Невский выглядел усталым. Осунулось лицо, занавесились насупленными бровями карие глаза, непривычная ранняя морщина появилась на крутом переносье.
— Да ты, никак, хвораешь, сын?
— Бог миловал.
Александр отвечал кратко, катая желваки на обтянутых скулах: только борода вздрагивала. Ярослав растерялся, побежал кому-то что-то указывать…
— Стало быть, отъехал ты из Господина Великого Новгорода, — сказал Ярун.
— Умен ты, дядька Ярун, — невесело усмехнулся Невский. — Куда это отец направился?
— Разволновал ты его. А он своих волнений показывать не любит.
— Семейное у нас, — вздохнул Александр. — Я тоже не люблю. Особо если жалеть начинают.
— Я новгородцев жалею.
Князь промолчал, и Ярун понял, что не следует травить незажившие раны. Стал расспрашивать о Сбыславе, о Гавриле Олексиче, с горькой озабоченностью рассказал, как вытребовали Чогдара к самому Батыю.
— Сам Бурундай приезжал?
— Он, Ярославич.
— Мне говорили, что Бурундай лично убил великого князя Юрия.
— Того не может быть. Во-первых, тёмникам запрещено вступать в бой без крайней необходимости, а во-вторых, рыцарских поединков они не признают.
— Почему?
— Полководцам нельзя рисковать. Они за всю битву в ответе.
Вернулся Ярослав, сам позвал в трапезную. Пока сын ел, рассказывал ему о своих делах. О том, что решил объявить запись добровольцев-язычников, о роли Церкви, которую следует всемерно поддерживать.
— Думал об этом, — сказал Невский. — Только лебезить не надо: на шею сядут и ноги свесят. А помогать нужно. И не просто добрым словом, но и силой, коли понадобится.
— Да кто ж против служителей Господа осмелится…
— В Новгороде уже осмелились. Три дня вече гудело, орало, дралось и последними словами поносило владыку Спиридона. Чуть до дреколья дело не дошло, я уж своих дружинников в охрану выдвинул.
— Это в благодарность-то за Невскую победу!… — всплеснул руками великий князь.
— Чернь благодарности не знает, батюшка. На меня и владыку умелые люди её натравили. Как собаки. кинулись, а бояре — за спиной.
— А встречали, помнится, славой, хвалой да радостными слезами, — вздохнул Ярун.
— Кому — славная победа, а кому и дырка в калите. — Александр залпом выпил кубок, отёр бородку. — Добрая половина новгородских купцов с западными странами торгует, а шведы, с немцами столковавшись, морские пути перекрыли. Вот боярство и заворчало. Сперва тихо, шепотком, а потом и в полный голос. Мол, никакие победы барыша не стоят. Ну и вздули цены на все, что могли. И на меня закивали: вот, новгородцы, кто виноват, что вы животы подтянули. Прости, батюшка, но честь мне дороже новгородского княжения.
Ярослав нахмурился. Князь Александр наполнил кубок, молча отхлёбывал по глотку.
— К чарке потянуло? — с неодобрением отметил Ярун.
— Не ворчи, дядька. Сунули меня мордой в холодные помои.
— А про орден забыл? — вдруг резко спросил великий князь. — Собой любуешься, свою обиду лелеешь? Ливонские разъезды по Псковской да Полоцкой земле, как по своей, разъезжают. А с твоим отъездом и в Новгородской окажутся!
— Умыться грязью и промолчать советуешь, батюшка?
— Во имя Руси я татарской грязью умыться готов, а ты новгородской брезгуешь? Время смирения, сын, смирения и расчёта, а не ссор меж собой. Пора собирать камни, Александр Ярославич Невский, а не разбрасывать их!
Наступило молчание. Даже в глаза друг другу смотреть избегали.
— На все нужно время, князь Ярослав, — осторожно сказал Ярун. — В молодые годы и малая обида ершом в горло идёт. Себя самого вспомни.
— Где семья? — отрывисто спросил Ярослав.
— Велел Олексичу в Переславль отвезти вместе с отроками моими.
— И что делать думаешь?
— Зайцев гонять, — усмехнулся Александр. — Сбыслав обещал монгольской стрельбе меня обучить.
Ярослав хотел было что-то спросить, но вовремя опомнился. Только судорожно глотнул.
— Дозволь удалиться, батюшка, — сказал Александр, вставая. — Трое суток в седле.
— Добрых снов.
Невский, поклонившись, пошёл к выходу. У дверей вдруг остановился, резко развернувшись:
— А Новгород я немцам не отдам, отец. Не отдам!… И вышел.
4— А ведь не отдаст, — улыбнулся Ярун, когда за Александром закрылась дверь.
— Обиделся он, видишь ли, — вновь заворчал князь Ярослав. — Нашёл время для обид.
— Будто ты с обидами не нянчился. Липицу вспомни.
— Ты мне не указывай, что вспоминать! — с юношеским гневом вдруг заорал Ярослав. — Не топчи мозоли мои душевные.