Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Позвольте… – он бесцеремонно отодвинул ткань, – у вас сильная экзема, миссис Майер-Авербах, я бы посоветовал… – Адель прервала его:
– Я пользуюсь кремами, прописанными моим дерматологом. Это реакция на металл, на сцене мне приходится носить браслеты… – то же самое слышала и семья, и Генрик:
– Они никогда, ничего не узнают, – обещала себе девушка, – как не узнают они и о нацистах… – в ее парижской сумочке, страусовой кожи, лежал простой конверт. Записку Адель обнаружила в корзине увядших роз, полученной от вахтера артистического подъезда, в Ковент-Гарден:
– Студент какой-то, – пренебрежительно сказал мистер Томас, отставной морской пехотинец, – то есть, я его не видел. Корзину оставили утром, до открытия театра, на мостовой… – вахтер привык к роскошным, тепличным фиалкам и орхидеям.
Щелкнул замок сумочки, Адель вытянула чековую книжку. Пальцы натолкнулись на конверт:
– Нельзя никому, ничего говорить, нельзя ставить семью под угрозу. Но я узнаю, кто он такой, обещаю… – она узнала почерк в записке:
– Не Вахид, – ее мутило, – другой, почти мой ровесник… – передав доктору чек, Адель поинтересовалась:
– Могу я сделать телефонный звонок… – хорошенькая медсестра препроводила ее в комнату отдыха, как выразилась девушка. По стенам развесили фото, со счастливыми семьями. Адель отвела глаза от снимка темноволосой малышки, в кружевном платьице. Девочку сфотографировали рядом с большой куклой. Медсестра принесла ей чашку черного кофе. Адель сглотнула, чувствуя кислый привкус в горле:
– Дантист удивляется, почему у меня повреждена эмаль, на зубах. Все из-за рвоты. Надо взять себя в руки, прекратить это… – несколько раз в месяц, выбирая дни гастролей или сольных концертов Генрика, Адель привозила из Fortnum and Mason бумажные пакеты с провизией. Она чавкала кремовыми пирожными, съедала круглый, покрытый глазурью торт, отправляла в рот полные ложки дульче де лече:
– Потом я все убираю, выбрасываю… – она сжала зубы, – мне противно даже смотреть на себя в зеркало… – тошнота захлестнула ее, она почувствовала коленями мозаичную плитку, в блистающей чистотой ванной:
– Я все съедаю и бегу в туалет… – рука задрожала, Адель набрала телефонный номер, – но все певицы так делают… – в трубке ей ответили с акцентом кокни:
– Дешевый пансион, – поняла Адель, – он всегда останавливается в каких-то трущобах… – она вежливо попросила соединить ее с номером пять:
– Привет, малышка, – сказал знакомый голос, по-немецки, – я знал, что ты позвонишь. Как насчет встречи… – он усмехнулся, – Вахид передает поздравления, с Рождеством… – Адель не двигалась, по щеке поползла слеза:
– Да, – выдавила она из себя, – да, хорошо.
Фридрих Краузе остался доволен предрождественским визитом в Лондон.
Он неспешно шел по Брук-стрит, развернув новый, с ореховой ручкой зонтик, купленный в магазине для джентльменов, на Джермин-стрит. В лавке услышали его континентальный акцент, однако предупредительный продавец и глазом не моргнул. Он помог уважаемому сэру, как он называл Фридриха, выбрать отличный саквояж, из коньячного цвета кожи, с медными заклепками, зонтик и портмоне. В новый багаж легли кашемировые свитера, набор для бритья, отделанный слоновой костью, флакон туалетной воды, от Floris of London:
– Здесь ко всем относятся одинаково, – подумал Фридрих, – клиент есть клиент. Не то, что проклятые лягушатники, швыряющие тебе в лицо меню, и делающие вид, что не понимают твоего французского… – адвокат Краузе неплохо владел французским языком.
В Британию он ехал с остановкой в Париже. Феникс, через местного посредника, оформлял продажу нескольких холстов, работы импрессионистов. Фридрих обеспечивал юридическое сопровождение сделки. Закончив с делами, побродив по Лувру, он зашел пообедать, в милый ресторан, неподалеку от Люксембургского сада:
– Aux Charpentiers», – вспомнил Фридрих, – его рекомендовал патрон… – адвокат Штрайбль, с семейством, часто навещал Париж. Фридриха обслуживал пожилой, по виду на седьмом десятке лет, официант:
– То есть отец владельца заведения, но это я понял только потом… – приняв заказ, старик пробурчал что-то нелестное. Он скрылся, шаркая, за служебной дверью. До Фридриха донесся успокаивающий голос:
– Папа, парню нет и тридцати. Он был ребенком, во время войны… – пожилой человек отозвался:
– Все равно, Анри, боши есть боши. Ты сам их взрывал, в Сопротивлении, а теперь надо их обслуживать… – луковый суп и утиную печенку Фридрих получил от того самого, бывшего бойца Сопротивления. Лицо ресторатора оставалось бесстрастным, однако Фридриху хватило неприязненного выражения, в его глазах:
– В лондонских заведениях все очень вежливы… – он рассматривал табличку, на небольшом особняке, с террасой, – лягушатники от меня не получили ни сантима чаевых, а здесь я был щедр… – с сэром Освальдом Мосли, Фридриху, тем не менее, пообедать не удалось. Он только выпил чаю, в небольшой квартирке бывшего главы британских фашистов:
– Меня знают в городе, – скрипуче сказал старик, – некоторые, как бы это сказать, старые знакомцы, не погнушаются публичным скандалом… – прочитав в The Times восторженную статью о ресторане «Закусочная Скиннера», Фридрих, было, собрался пригласить туда Мосли. Сэр Освальд покачал головой:
– Владелец заведения воевал, высаживался в Нормандии. И вообще, я избегаю излишней публичности… – Мосли, тем не менее, собирался баллотироваться в парламент, на выборах следующего года:
– С платформой, запрещающей смешанные браки британцев и черных, – ухмыльнулся Фридрих, – и призывающей выслать эмигрантов обратно на Карибы. Бесполезно, в нынешней политике он, словно слон в посудной лавке…
Фридрих приехал в Лондон в поисках молодых людей, сторонников Мосли и правых движений, которые могли бы оказаться полезными, в возрождении рейха:
– Время свар прошло, – сказал ему по телефону Феникс, – мы воевали с британцами, но надо оставить раздоры позади. Люди Мосли делают нужное нам дело… – по мнению Фридриха, никого из хулиганов Мосли нельзя было ни на шаг подпускать к движению:
– Необразованные, невежественные бандиты, – презрительно подумал он, – разукрашенные татуировками. Нет, нам нужны респектабельные люди… – судя по табличке, в особняке, в позапрошлом веке, жил сам Гендель. Фридрих посетил осенний концерт, в боннской филармонии: – Приезжал детский хор, из Гамбурга, исполняли отрывки из «Мессии», Генделя… – он сразу вспомнил имя, на афишах. Она вытянулась, посерьезнела. Темные волосы девочка стянула в строгий узел. Голос остался сладким, кружащим голову, ангельским сопрано. Фридрих даже хотел зайти за кулисы:
– Она меня не узнает, она была ребенком… – он не отводил взгляда от Магдалены Брунс:
– Ерунда, она и не вспомнит, кто я такой… – Фридрих скосил глаза на девушку рядом:
– Она никто, секретарша… – несмотря на его положение в Бонне, адвокат Краузе пока не дотягивал до свиданий со звездами светской хроники, – но, когда Магдалена подрастет, я смогу позволить себе и оперную певицу…
Малышка, как думал Фридрих о фрейлейн Майер, как раз и была дивой театра:
– Она замужем, еще и за евреем, – Краузе поморщился, – тем более, я не собираюсь подбирать объедки Вахида… – он, заранее, снял на день номер в дешевом пансионе, по соседству с вокзалом Кингс-Кросс. Фридрих поселился в Claridge’s, но малышке туда хода не было:
– Во-первых, ее могут узнать, по журналам. Я не хочу риска. Во-вторых, слишком много для нее чести, что называется… – фрейлейн Майер сказала, что ее бывший любовник отправился в деловую поездку:
– Все равно, – отмахнулся Фридрих, – выясни, что случилось с этой женщиной, после войны. Ее имя, Гертруда Моллер… – на фото, сорокового года, шестнадцатилетняя Моллер носила униформу Союза Немецких Девушек. Снимок Фридриху передал Садовник, когда юноша навещал родной Гамбург:
– Предательница залегла на дно. Мы искали ее, но не нашли… – Садовник ощерил мелкие зубы, – скорее всего, британцы поменяли ей фамилию, сделали новые документы. Она должна быть наказана, как и остальные враги рейха… – иногда Фридрих читал в газетах о скоропостижных смертях, или бесследной пропаже бывших узников концлагерей: