Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Ханеле, – пробормотала Марта, – она пишет, что Ханеле живет в Польше. Моя бабушка, Фрида Горовиц, была из Польши. Это Ханеле, уехавшая из Иерусалима. Она дочь рава Судакова, перешедшего в еврейство, молодым человеком. Но кто была ее мать, где она родилась… – этих сведений Марта не знала. В тетрадях не указывалось, были ли у Ханеле дети:
– Фамилия у нее Горовиц, по раву Аарону, ее мужу, – Марта сверялась с родословным древом, – а здесь помечены ее дочери, Хана и Авиталь, ее внучка, тоже Хана, ее правнучка, еще одна Хана… – Марта покусала ручку:
– Народоволка Хана Горовиц, умершая в Алексеевском равелине. Отцом Фриды был не еврей, но кто он был такой? Волк, или еще кто-то… – она была уверена, что Фрида, потомок Ханеле:
– Пожертвование в честь ее рождения внесли мещанки Горовиц, то есть ее бабушка и прабабушка. Значит, и мама, и я, происходим от Ханеле, а еще Дебора, через бабушку Мирьям, и Констанца, через нее же… – Марте не нравилось, что рав Исаак Судаков, перед смертью, сжег переписку с Польшей:
– То есть с этой Ханеле. Вообще непонятно, что с ней случилось, когда она умерла, и умерла ли… – Марте послышался смешливый, холодный голос:
– Те, кто живы, мертвы, те, кто мертвы, живы. Не мешай мне, внучка, не иди наперекор моей воле… – выбросив сигарету в костер, Марта, внезапно, сказала:
– Волк, помнишь, в Библии, говорится, как пророк Илия слышал голос Бога… – ничуть не удивившись, он кивнул:
– Я тоже об этом думал, когда лежал без движения. Сестра Каритас мне читала… – он нахмурился, вспоминая:
– И сказал: выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня голос тонкой тишины… – Марта не двигалась:
– Она молчит. Она здесь, я знаю, но она молчит. Она не Бог, и никогда им не станет… – она погладила Волка по щеке:
– Ты помни это, милый. Что бы с вами не случилось, что бы… – Марта запнулась, – что бы вы не видели, что бы вам не предлагали, не в этом Бог… – она и сама не понимала, что говорит:
– Но я должна это сказать, иначе нельзя… – Волк отозвался:
– Я знаю, милая. Надо дождаться настоящего голоса Господня, не обманываться ложью… – он зарылся лицом в растрепавшиеся от ветра, теплые волосы:
– От тебя гарью пахнет, – шепнул он, – как под Москвой, осенью… Я ждал тебя, и я дождался, Марта… – пошарив в его кармане, она вытащила на свет пенни:
– Будущий королевский адвокат отличается бережливостью, – Марта сощурила зеленые глаза, – но может себе позволить промотать мелкую монетку… – пенни заскакало по воде, Волк рассмеялся:
– Теперь я точно вернусь… – он вспомнил:
– Я бросал в Москву-реку монетку, осенью сорок пятого, и теперь возвращаюсь в СССР. Но это в последний раз, я уверен. Парни вообще там никогда не побывают… – костер потух, Марта, с сожалением, поднялась:
– Джон на обрыве стоит. Наверное, самолет готов… – сверившись с часами, Волк подал ей руку: «Пора, милая». Поднимаясь по тропинке наверх, он обернулся. На востоке, над морем, сгущались сумерки, над берегом парил одинокий ворон. Птица, закаркав, исчезла из виду, Волк повторил себе: «Беспокоиться нечего. Все будет хорошо».
Лондон
Кабинет врача украсили свежей елочкой, с пурпурными и серебряными шарами, с россыпью рождественских открыток вокруг. На цветных фотографиях пухлые младенцы улыбались ухоженным матерям, холеным, в отличных костюмах, отцам:
– Дорогому доктору, в благодарность за его знания и труд… – на мраморном камине стояли фотографии доктора Джорджа Пила, в компании королевской семьи.
За окном мелкий дождь поливал пустынную, субботнюю Харли-стрит. Неподалеку, на Оксфорд-стрит, покупатели осаждали прилавки универсальных магазинов. Толпа несла пакеты, разукрашенные надписями «Счастливого Рождества». В витринах магазинов падал искусственный снег, ветер трепал бумажные гирлянды, перекинутые через улицу. Звенели копилками сборщики пожертвований, из Армии Спасения. На тротуарах, среди людской толчеи, оркестры играли праздничные песни:
– Тихая ночь, святая ночь… – заполняя карточку, сэр Джордж прервался:
– Простите. Я часто напеваю себе под нос. Для вас, должно быть, это словно скрип железа, по стеклу, с вашим талантом… – Адель слабо улыбнулась:
– Нет, что вы, все в порядке. Я пою гимн, на концерте… – она принесла доктору два билета, в ложу Альберт-холла:
– Отлично, – обрадовался Пил, – большое спасибо. Мы послушаем ваш божественный голос, насладимся игрой вашего мужа, а утром сочельника отправимся в деревню. Рождество удачно выпадает на конец недели… – он взглянул на Адель:
– Вы, наверное, остаетесь в городе, с концертами, с оперными представлениями… – девушка кивнула:
– Да. Театр работает и по праздникам… – рождественский вечер они с Генриком, правда, проводили у тети Марты:
– Она должна вернуться, в конце недели, – подумала Адель, – надо позвонить Сабине, в Данию, поздравить ее и Инге… – в ушах зазвучал тихий голос матери:
– Они говорили с тетей Мартой, а я была на кухне, – вспомнила Адель, – при мне бы они такого не стали обсуждать… – Клара, невесело, сказала:
– Беременность ей запрещена, даже если она проведет все девять месяцев в постели. Речь не о родах, можно сделать операцию. Врачи боятся необратимых изменений в позвоночнике, из-за нагрузки при вынашивании ребенка. Это выбор, Марта, либо родить и навсегда переселиться в инвалидную коляску, либо… – мать тяжело вздохнула, – остаться бездетной. Она еще может не доносить ребенка до срока. Эмиль сказал, что кости пришлось собирать по кусочку, что называется… – тетя Марта что-то шепнула, мать отозвалась:
– Могут, конечно. Сирот на свете много, да и они сами сироты, но пока я не хочу о таком упоминать… – она понизила голос, Адель разобрала свое имя:
– Они говорили, что я могла бы выносить дитя, для Сабины… – поняла девушка, – я бы, конечно, не отказалась, и Генрик бы согласился. Он сам сирота, он бы все понял… – Адель следила за золотым пером паркера, двигающимся по бумаге:
– Как и я сказал, причин беспокоиться нет, – уверенно заметил врач, – вам всего двадцать четыре года, ваш муж еще младше. Вам надо расслабиться, отдохнуть, и все случится. Поезжайте в Израиль, – он подмигнул Адели, – погрейтесь на солнце, искупайтесь в море. Британская погода склонна вводить людей в уныние, а для зачатия нужно спокойное, ровное настроение… – сэр Джордж хотел сказать, что для зачатия пациентке было бы неплохо поменять диету:
– Она морит себя голодом, как все артистки, – он взглянул на бледные щеки девушки, – тем более, она замужем за мировой звездой, еще и младше нее. Стоит ее мужу щелкнуть пальцами, как к нему выстроится очередь из юных прелестниц. Она оперная певица. Если она себя распустит, она растолстеет, словно корова. Думаю, к тридцати годам так и случится, сила воли не вечна… – пациентка пришла к нему с подозрением на беременность, но анализ показал отрицательный результат:
– У вас нерегулярная менструация, – заметил Пил, – думаю, из-за работы, из-за волнения, на сцене. Я имел дело с актрисами, – он улыбнулся, – это распространенная вещь, в вашей среде. Но вы здоровая женщина… – Адель боялась, что доктор заметит неладное:
– Но прошло десять лет, и другой Доктор, то есть Шуман… – красная, воспаленная кожа запястья горела, – сказал, что со всем отлично справился… – Пил, действительно, ничего не заподозрил. Речь о предыдущей беременности или родах не заходила:
– Ничего не случилось, – уговаривала себя Адель, – никто не родился, а если родился, то умер… – в голове звучал обиженный младенческий плач. Кудрявые волосы прилипли к нежному лбу, дитя потягивалось, сжимало ручки в крохотные кулачки. Не выдержав, Адель обхватила левой рукой правое запястье. Ногти вонзились в шелк блузки, Пил поднял голову: