"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

– Мужайтесь, – прошептал Бургойн. – Королева Елизавета мертва. Все это делается лишь ради вашей безопасности на тот случай, если поблизости есть другие убийцы.
– Нет, – ответила Мария. – Другая королева уже мертва.
Ее втолкнули в комнату в старой части дома и увели Бургойна. Дверь захлопнулась, и она осталась совершенно одна. Не было ни слуг, ни помощников, ни даже охранников. Только две комнаты, соединенные друг с другом, одна побольше, другая поменьше. Ни пера, ни бумаги, ни книг. И она едва ли не впервые осталась без своего распятия и четок.
Когда наступила темнота, служанка принесла свечу и молча поставила ее на стол. Потом она ушла и заперла за собой дверь.
Мария опустилась на маленький стул, настолько измученная, что едва могла пошевелиться.
«Вот оно, – подумала она. – Дело наконец дошло до этого».
«Я знала, что так и будет, – ответила она самой себе. – И это правильно. Я смогу это вынести. Елизавета осталась жить, и заговор окончился ничем. Бог проявил милосердие и избавил меня от убийства. Ее смерть не ляжет камнем на моей совести. Я не выдержала испытание, ниспосланное Богом, но Он уберег меня от еще большей беды».
Она облегченно вытянулась на кровати и вскоре заснула.
Мария оставалась в Тиксолле в течение семнадцати дней. Вскоре тюремщики разрешили слугам принести ей смену одежды. Она попросила разрешения написать письмо королеве Елизавете, но Паулет, оставшийся в Тиксолле охранять ее, ответил отказом.
За эти семнадцать дней она пересмотрела всю свою прошлую жизнь. У нее не было никакого чтения, развлечений и разговоров, поэтому долгие часы она проводила в размышлениях. Когда события происходили на самом деле, казалось, что в них не было никакого порядка, но он проявлялся в ретроспективе. Лишь в конце жизни можно увидеть ее закономерности и окинуть взглядом ее завершенный узор. С ней все произошло именно так: с самого рождения она была неудобным человеком, который не вписывался в окружающую обстановку и разрушал аккуратно выстроенные планы других людей.
Она родилась девочкой, в то время как ее отец жаждал иметь наследника мужского пола. Она стала принцессой, когда королевство нуждалось в принце.
Она имела французскую кровь и французское воспитание, что делало ее чужестранкой в королевстве, где ей предстояло править, и ненавистной для своего народа.
Она была единственной в мире католической королевой в протестантской стране.
По своему полу, воспитанию и религии она не вписывалась в обычаи своего народа. Однако от этих трех вещей нельзя было отречься. Они составляли саму ее суть.
Она пыталась компенсировать эти недостатки брачными союзами, которые сделали ее еще более ненавистной для ее подданных. Они не потерпели бы у себя иностранного принца и католика, но их соотечественники, которых она выбирала, тоже оказывались неприемлемыми. Один оказался слишком слабым, а другой – слишком сильным.
Она была миролюбивой королевой в стране, где уважали только силу. Она прощала мятежников вместо того, чтобы казнить их; после каждого заговора она разрешала изменникам возвращаться в Шотландию и искать ее милости. Она считала это христианской добротой, но теперь рассматривала это как слабость, достойную презрения.
Лорд Джеймс, Нокс, Мортон, Эрскин, Дарнли, Леннокс… список был бесконечным. Те, к кому она относилась с добротой, предавали ее.
Какими были обязанности Мессии, а следовательно, и всех христианских правителей? Нести благую весть бедным, провозглашать свободу для узников, возвращать зрение слепым, освобождать угнетенных. «Однако я сама была слепа и в конце концов оказалась в заключении».
После очередного мятежа стало ясно, что на земле не осталось места, где ее хотели бы видеть. Ей негде было приклонить голову. Ее любимая Франция – страна, за которую она претерпела так много бедствий, – даже пальцем не пошевелила ради нее. Елизавета Английская, королева и ее родственница, сочла ее слишком близкой по крови, чтобы избавиться от нее, но слишком чуждой для теплого приема.
 
«Только подумать: в целом мире нет места, где я могла бы обрести свой дом!» – поняла она. День за днем она проводила в таких меланхолических размышлениях, составляя перечень своих неудач.
На шестнадцатый день все вдруг изменилось. Ее посетила простая, но революционная мысль: «Моя жизнь еще не закончилась. Я могу искупить ее своей смертью».
Откуда-то издалека, из детства во Франции, до нее долетели слова ее могущественного дяди Гиза.
– Дитя мое, – сказал он, прикоснувшись к ее локонам. – Ты обладаешь мужеством, присущим нашему роду. Думаю, когда настанет время, ты будешь хорошо знать, как нужно умереть.
Хорошо знать, как нужно умереть.
Откуда человек знает, как нужно умереть? Это единственное, к чему нельзя подготовиться заранее.
«Но это также единственный раз, когда взоры всего мира будут устремлены на тебя, если ты умрешь публично…
Публичная казнь! – взмолилась она. – Даруй мне публичную казнь! Это все, о чем я прошу. Надеюсь, Ты примешь эту просьбу и предоставишь мне обустроить все остальное так, что это будет угодно Тебе. Это жертва, которую я принесу за согласие на убийство, пусть даже на одно мгновение…»
* * *
В конце семнадцатого дня они пришли забрать Марию… куда? Отвезут ли ее прямо в Тауэр? Она предпочла бы такой путь, если бы успела попрощаться со своими верными слугами. Пусть все случится быстро, прежде чем ее решимость ослабеет.
Когда она миновала длинный проход под аркой, ведущий к летнему дому, то столкнулась с толпой нищих. Они узнали, что ее держат здесь, и собрались в ожидании ее выхода: королева Шотландии славилась своей щедростью.
– Подайте, подайте на пропитание! – кричали они, проталкиваясь вперед. Матери поднимали завернутых в тряпки младенцев и указывали на них, калеки ковыляли на костылях и тянули руки, похожие на хищные когти.
– Ах, добрые люди, – сказала она, глядя на них. – У меня нет денег на подаяние, теперь я сама нищая.
– Ложь! – прошипел Паулет ей на ухо. – Вечно вы рисуетесь и выставляете себя в лучшем свете! Вы не нищая, у вас в шкафах целая куча денег!
– Это деньги на мои похороны, – ответила Мария.
– Тогда хорошо, что вы сберегли их, потому что они вам понадобятся! – зловеще произнес он и подтолкнул ее к ожидавшей карете с опущенными занавесками.
Когда они вернулись в Чартли, Мария увидела, что произошло. Ее покои были разграблены, все ее бумаги и документы забрали, а некоторые ее личные вещи, явно не имевшие политической ценности, попросту украли: разные безделушки, шерстяную шаль и даже игрушки. Взломщики не потрудились с уборкой, но презрительно выставили напоказ следы грубого обыска. Дверцы висели на сломанных петлях; выброшенные вещи кучами валялись вокруг буфетов и сундуков.
– Все письма и шифры были упакованы и отправлены королеве Елизавете, – сообщил Паулет.
– Интересно, что почувствует ее величество, когда увидит так много писем в мою поддержку от ее собственных верных дворян, – сказала Мария.
Паулет зыркнул на нее, развернулся на каблуках и молча удалился.
Мария медленно прошла по комнате. Это была уже не ее комната, и для нее не осталось места здесь. Она покончила с подобными заботами.
«Скорее, – подумала она. – Скорее, иначе былые страхи и тревоги вернутся. Теперь я знаю, почему Томас Мор обрадовался, когда его забрали в Тауэр и он лишился возможности бежать от своих палачей. До тех пор он мог ускакать через распахнутые ворота и выбрать любую дорогу».
– Вас будут судить, – сказал Паулет. – Заседание состоится в другом месте. Подготовьтесь.
– Где будет суд? – спросила Мария.
– Этого я не знаю. Тайный совет рекомендовал заключить вас в Тауэре, но королева отказалась. Сейчас они выбирают подходящее место.
– Понятно. – Ей было трудно стоять; ноги снова почти не держали ее. Но она выпрямилась, насколько это было возможно.