"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Рябое лицо Деллия стало еще более бугристым. Он вежливо осведомился, читала ли я отчет о войне, который он подал Антонию.
— Он вот такой длины. — Антоний развел руки в стороны. — Я обещаю прочесть его первым. Полагаю, ты рассказал всю правду — и о мужестве солдат, и о потерях.
Деллий улыбнулся, но мне всегда казалось, что его улыбка смахивает на ухмылку.
— Я старался, император.
Молодой Титий, чье длинное и смуглое лицо изначально было сухим и теперь не казалось разительно похудевшим, подался вперед и сказал:
— Секст прислал новые предложения. Мы должны принять решение.
Секст?
— А где Секст и какое решение нужно принять? — спросила я.
— Со времени высадки на наши берега Секст собрал три легиона, но пал так низко, что теперь предлагает их — и себя — в качестве наемников тому, кто больше заплатит. Он торгуется даже с парфянами, — ответил Титий.
— Значит, он не может больше называться римлянином, — сказал Антоний.
Его голос звучал скорее печально, чем сердито, как будто он думал: «Кому можно доверять, во что верить, если сын Помпея готов стать союзником парфян…»
Антоний медленно покачал головой.
Он никак не мог свыкнуться с вероломством: будучи старомодно честным, он всякий раз испытывал потрясение, сталкиваясь с чужим коварством. Между тем убийство Цезаря было не единичным событием, но отражением общего состояния римских нравов. К тому же ряду относились и интриги Октавиана, и заговор Лепида, и отступничество Лабиния, а теперь — циничная проституция Секста.
— Значит, мы должны отказаться от его предложения? — спросил Титий.
Антоний удивился, что Титий об этом спрашивает.
— Да. С Секстом покончено.
Антоний молчал так долго, что я решила, будто его речь закончена. Но тут он добавил:
— Нельзя допустить, чтобы он спелся с парфянами.
Титий хмуро кивнул.
— Да, этого допустить нельзя.
Агенобарб помахал рукой, показав зажатую между большим и указательным пальцами монету:
— Вот что попало в мои руки, уже не в первый раз. Это деньги из захваченной парфянами армейской казны: они стирают твой образ, заменяя его своим.
Он передал монету Антонию, который внимательно осмотрел ее. Не только очертания его лица были затерты и закрыты изображением парфянского царя, но и мое, находившееся с оборотной стороны, забивал контур парфянского всадника с подвешенным к седлу колчаном.
— Такого нельзя терпеть, — заявил Агенобарб.
— Мы и не потерпим, — отозвался Антоний, но в его голосе недоставало пыла.
Увидев, что мой портрет стерт, я почувствовала, что меня подвергли насилию. Но порой необходимо игнорировать оскорбление, если это в твоих интересах. Государственный деятель тем и отличается от героя, что не может проявлять героизм, когда интересы страны требуют от него быть политиком.
Эрос приложил немало усилий, чтобы в наше отсутствие придать убогой резиденции Антония приличный вид. Он раздобыл ковры, светильник на высоких подставках и даже ворона в клетке — по его заверениям, птица умела говорить. Но клетка была прикрыта, и услышать ворона мы могли только утром.
— И хорошо, — сказал Антоний. — Мне надоела болтовня. Что ж, ты слышала моих командиров. Похоже, поражение их не устрашило.
— Как и тебя, когда ты на публике.
Я начала расплетать волосы, моя шея болела от тяжести золотых заколок, скреплявших прическу, и усыпанной драгоценными камнями диадемы. Положив диадему на походный сундук, где она тускло поблескивала, я потянулась назад, чтобы расстегнуть золотое ожерелье. Но Антоний остановился позади меня и расстегнул его сам. Он очень гордился этим своим подарком.
Когда все украшения были сняты, я почувствовала себя моложе и легче. Золото имеет власть над духом. День выдался нелегким, усталость никак не располагала к серьезным беседам, но мне неожиданно показалось, что нам есть о чем поговорить.
— Антоний, я сегодня насмотрелась и наслушалась всякого: и гнойные раны солдат, и эти оскорбительные монеты. Но это следствие уже случившегося. Что мы собираемся делать в будущем?
 
Он опустился на койку и лег, свесив одну ногу на пол. Ответ прозвучал не сразу.
— Не знаю. Я не знаю, что предпринять.
— Мы потерпели поражение, но вели боевые действия на вражеской территории и не потеряли ни клочка земли. Оборонительную войну, когда ты защищаешь свою страну, проиграть нельзя ни в коем случае. А сейчас — чего мы лишились? Парфии? Так мы ею никогда и не владели. Стоит ли тратить деньги и солдат, чтобы «отомстить» за себя? Давай подумаем всесторонне.
Для себя я уже решила, что Парфии с меня хватит. Хвала богам, Антоний и его командиры живы, а армию можно собрать новую. И направить ее против настоящего врага.
— Необходимо покарать Артавазда, — произнес он.
— Согласна. Но это потом.
— А что скажут в Риме о моем поражении?
Он откинул голову на подушку и уныло уставился в потолок.
— Не говори им, что ты потерпел поражение, — сказала я. — Объяви о своей победе.
Он сел.
— Солгать?
— Это делается сплошь да рядом, разве ты не замечал? Октавиан «положил конец гражданским войнам». Даже Цезарь объявил, будто завоевал Британию, тогда как он лишь исследовал ее, и при этом дважды лишился флота. Скажи, что ты одержал в Парфии победу. Тебя не уничтожили — это само по себе победа.
— Но… ни один город не захвачен, ни штандарты, ни пленные не возвращены. Более того — они захватили новых орлов и еще больше пленных.
— Ну и какой смысл сообщать обо всем в Рим? — спросила я. — Это только ослабит твое положение, не более того. Подожди, пока не выиграешь очередную войну, тогда сможешь объявить правду. К тому времени народу будет наплевать на эту историю — всех интересует лишь последняя война. Парфия очень далеко от Рима, и кто сможет проверить, как там вышло на самом деле?
— Даже ты! Даже ты! — Он был ошеломлен. — Ты — как все остальные.
— Нет, — возразила я. — Но я их понимаю и умею играть в их игры лучше, чем они сами.
Я подошла к нему, села рядом и взяла его руки в свои.
— Сам посуди: не умей я всего этого, кем бы я сейчас была? Девушкой, которую согнали с трона третьеразрядные советники…
— Сумевшие, при всей своей «третьеразрядности», убить Помпея, — вставил Антоний.
— Я осталась бы без армии, без средств, без союзников, не имея ничего, кроме собственных мозгов. Нет, дорогой, чтобы одолеть противника, нужно научиться думать, как он. Перестань быть Антонием и стань Октавианом. Не навсегда, конечно, но на время, когда ты разрабатываешь свои планы. В другое время — нет, Октавиан мне не нужен! — Я подалась вперед и поцеловала его. — Я бы не хотела иметь Октавиана в моей постели.
Я почувствовала, как его рука обвивает мою спину.
— Я тоже.
— Сообщи в Рим, что ты взял верх, — прошептала я ему на ухо. — Восстанови свою разбитую армию, а уж там решишь, куда ее направить, на восток или на запад.
— Куда поведешь меня ты, моя египтянка? — спросил он. — Что, по-твоему, должен я предпринять?
Увы, этот вопрос, как и выражение его лица, говорили о готовности быть ведомым.
— Сейчас увидишь, — сказала я, падая ему на грудь и целуя его шею, скулы, уши. До сего момента я и сама не подозревала, как изголодалась по его телу. Я забыла о парфянах и даже об Октавиане; единственное, чего мне хотелось, это затеряться в ночи, превратить походную койку в ложе наслаждений.
— Я жду, — сказал он.
Крепость его объятий доказала, что Антоний не окончательно сокрушен своим поражением. Прежний Антоний жив, раз живы его желания.
В сумраке рассвета я спросонья сняла покрывало с клетки ворона. Птица откинула назад свою большую голову и прокаркала:
— Голый импер-р-р-раторр! Голый импер-р-ррратор!
Я торопливо набросила покрывало обратно. Кто, интересно, выучил его этому?
Рассмеявшись, я потянулась к Антонию. Ночь еще не кончилась, и ее остаток не мешало бы использовать с толком.