"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Да, — согласился Антоний. — И…
— Он должен заплатить за свое вероломство! — настаивала я. — Ты должен покарать его! Полагаю, сам он твердит о своей невиновности?
— О да. — Антоний улыбнулся, но то был лишь призрак его прежней веселой улыбки. — А я сделал вид, будто поверил ему. Ведь когда мы добрались до Армении, нам было бы не под силу выстоять даже против гусей или бродячих котов. Поэтому я поспешил перейти на римскую территорию, хотя в горах еще лежал снег.
— Ты должен вернуться и отомстить, — настаивала я.
— Все в свое время, — сказал он.
Когда так говорят, сразу ясно, что ничего не будет сделано. Мне вспомнилось, как когда-то я сказала старому наставнику:
— Поживем — увидим, что случится.
В ответ я услышала:
— Само по себе, царевна, не случается ничего. Для того чтобы что-то произошло, нужно приложить усилия.
Но пока я оставила все как есть. Прежде чем двигаться вперед, Антоний должен отдать дань скорби.
— Ты слышал о победе Октавиана? — спросила я. — Точнее, о победе Агриппы.
Он кивнул.
— Да. Так был сокрушен последний из республиканцев или, вернее, последний из отпрысков республики. На самом деле Секст выступал только за самого себя.
— А за что выступаешь ты? — не удержалась я от вопроса. — За что выступает Октавиан? У вас уже нет общего дела: убийцы наказаны, Секст устранен. В чем теперь заключается твоя задача?
Ему придется или остаться ни с чем, или объединить людей под своим знаменем ради какой-то цели.
— Я не знаю, — ответил он. Было ясно, что сейчас его это не волнует.
— Октавиан найдет для себя новую миссию, и под ее знаменем продолжит собирать сторонников, — указала я.
Но и Октавиан сейчас не интересовал Антония.
— Может быть, он умрет, — беспечно сказал Антоний. — Здоровье у него по-прежнему никудышное. Глядишь, прокашляет себе путь прямиком в божественную компанию Цезаря.
Послышался стук, и в дверь просунулась голова Эроса.
— Прошу прощения, господин, я, наверное, опоздал…
— Нет, ты как раз вовремя. Принеси нам что-нибудь, чтобы нарушить наш пост, а потом мы отправимся к солдатам и раздадим одежду.
Антоний обернулся ко мне.
— Когда прибудет зерно?
— Грузовые суда следовали за нашей галерой, но мы опередили их, — ответила я. — Они должны пристать в ближайшие три или четыре дня.
— Пусть мельники приготовятся, чтобы быстро намолоть муки, — сказал Антоний Эросу. — Хлеб! Нам нужен хлеб, горы караваев!
За границей селения, в чистом поле, на тонких истертых подстилках длинными рядами лежали, увядая, как растения после долгой засухи, раненые и больные солдаты. Лица многих так исхудали, сморщились и посерели, что никто не признал бы в них молодых мужчин. Это опять заставило меня вспомнить о моем кошмарном сне.
Когда мы приблизились, солдаты издали узнали Антония по пурпурному плащу и слабо зашевелились, стали его окликать. Некоторые с трудом попытались сесть. Над тяжелоранеными были устроены навесы, остальные располагались под открытым небом.
— Император! — пробежало по рядам. — Император!
Антоний остановился поговорить с человеком, чья голова была обмотана рваной повязкой, прикрывавшей один глаз.
— Где ты получил эту рану? — спросил он.
— При разгроме Галла, — ответил тот. — Я был рядом с ним, когда на нас обрушился град стрел.
— Бедный, несчастный Галл! — воскликнул Антоний.
— В него попало четыре стрелы, а в меня лишь одна. — Солдат, по-видимому, хотел защитить своего павшего командира. — Ему пришлось хуже.
— Да, и он погиб, — согласился Антоний. — Но скажи мне, откуда ты родом? Как долго ты служишь мне?
Раненый с трудом принял сидячее положение.
— Я из Кампании, недалеко от Рима.
— То-то и видно. Самые лучшие солдаты — уроженцы наших земель. Терять их тяжелее всего.
Солдату это явно польстило, и он продолжил свой незамысловатый рассказ.
— А прослужил я десять лет, два из них под началом Цезаря. До выхода в отставку мне остается еще десять, и, император, я хочу получить участок земли в Италии. На родине, а не в этих новых провинциях, в Греции или в Африке. Италия — мой дом. Я не для того служил так долго, чтобы на старости лет отправиться в ссылку.
 
— Ты получишь землю там, где пожелаешь, — заверил его Антоний.
Но я знала, что это непросто. Уроженцам Италии надоело отдавать свою землю армейским ветеранам. «Селите их за границей!» — таково было общее настроение.
Когда Антоний опустился на колени рядом с другим воином, чья распухшая и посиневшая нога покоилась на камнях, раненый схватил его за запястье и чуть не свалил к себе на подстилку.
— Благородный Антоний! — воскликнул он. — Я был там! Я был там!
Антоний попытался вырвать руку.
— Где? Ты о чем, добрый солдат?
— Я был там, когда ты собрал армию для отступления. Да, ты расшевелил нас. А потом ты обратился к самим богам! Да, госпожа, он обратился к богам! — Раненый вперил в меня горящий взгляд. — Он воздел руки к небесам и взмолился: если боги хотят превратить его старые победы в горькое поражение, пусть их гнев падет на него одного, пощадив солдат!
Однако боги Антонию не вняли.
— Они не пощадили тебя, друг мой, — отозвался Антоний. — Я предпочел бы поменяться с тобой местами.
«Нет. Нет. Пусть боги отвергнут и это».
— Нет, император, — возразил солдат. — Лучше пусть все остается как есть.
— Царица привезла одежду и покрывала, — сказал Антоний, вручив ему одеяло. — Еда прибудет.
Мы продолжали обход. Антоний говорил с солдатами, наклонялся и терпеливо выслушивал каждого. Они пребывали в жалком состоянии, и я невольно задумалась, многим ли суждено выжить. Чаще всего люди страдали от стрел: у иных до сих пор оставались в ранах зазубренные наконечники. Многие сломали в пути руки или ноги, но наибольший урон принесли голод, непогода и понос.
— А здесь, — показал Антоний, — уцелевшие жертвы ядовитого корня. Если, конечно, этих бедняг можно назвать уцелевшими.
Он повел меня к одному из укрытий, где распростерлись десятки исхудавших тел. Больные поднимали на нас мутные глаза.
— Что за ядовитый корень? — спросила я. — Что ты имеешь в виду?
Антоний полез в свой кошель и извлек корявый обрезок стебля с корешками.
— Вот, — сказал он. — Это смертоносное растение! Я говорил тебе, что мы были близки к голодной смерти. Чтобы выжить, нам пришлось есть кору и выкапывать коренья. Оно бы и ладно, но местных растений мы не знали и понятия не имели, что в таких корнях содержится яд. Причем весьма необычный яд — прежде чем убить, он лишал людей разума, и они начинали катать и перетаскивать камни. Да, это было зрелище! Лагерь был полон людей, таскавших камни. Потом у них начиналась рвота, и они умирали. Выжили только эти. То есть выжили их тела, а ум погиб безвозвратно.
Несколько человек шарили скребущими пальцами по земле, как будто продолжали искать камни. Изо рта у них капала слюна.
— Неужели им ничто не помогало?
— Только вино, — ответил Антоний. — Тем, кто выпивал очень много вина, удавалось спастись. Приятный способ лечения, но вина у нас было мало: его вместе с прочими припасами пришлось бросить, чтобы освободить повозки для раненых. Так и вышло, что многие несчастные погибли из-за нехватки вина.
— Мой врач занимается изучением ядов, — сказала я. — Пусть он осмотрит этот корешок. Может быть, он знает, что это такое, и найдет противоядие.
Антоний наклонился и попытался успокоить взволнованных солдат. Но это было бесполезно.
В тот вечер мы ужинали вместе с остальными командирами. В отличие от подавленного Антония они, казалось, остались прежними — шумные, грубоватые, прямодушные. Планк жевал во время разговора, что делало его похожим на верблюда, и радовался своему назначению наместником Сирии. В скором времени ему предстояло отбыть в Антиохию, чтобы принять должность.