"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Они согласились.
— Одна тихая ночь еще не значит, что их здесь нет, — добавил я, пристально вглядываясь в их лица.
Непохоже, чтобы их напугала перспектива провести неделю в галерее. Что сделало столь бесчувственными сердца молодого поколения?
* * *Каждую ночь я слышал голос призрака. Каждое утро стражники докладывали, что происшествий не было. На восьмой день, выплатив жалованье, я поблагодарил их за честное исполнение долга и отпустил с миром.
— Значит, не придется тратиться на отраву, — весело заметил я.
— Да, это вовсе не понадобится, — закивали они.
* * *М-да… Привидение отравить нельзя. Можно лишь вызвать недоуменные взгляды и перешептывания за спиной, к чему и привело мое безумное поведение на пиру в Валентинов день. Ладно, неважно. Я позабочусь о том, чтобы из людских голов выветрились дурные воспоминания. Человеческая память подобна колодцу. Сначала он чист, потом загрязняется — но это легко исправить. Просто спустить грязную воду и наполнить его чистой.
Я приготовил подарок для своей «Валентины» и обещал вручить его. Надо сдержать слово и вообще постараться вести себя самым обычным образом. Поэтому я послал вдове Парр записку, приглашая ее присоединиться ко мне на утренней службе, а также составить компанию за обедом. По моим сведениям, она еще не уехала. Придворные дамы Екатерины жили как свита без главы (коей лишилась и их госпожа), ожидая моего приказа о роспуске.
Вдова Парр явилась заблаговременно, за четверть часа до начала службы. Я отметил, что ее голову покрывает черный головной убор, видимо оставшийся со времен траура по первому супругу.
— Вы пришли рановато, — сказал я, когда мои камердинеры проводили леди в мою гостиную.
— Простите, ваше величество, я не знала, сколько времени вы проводите в молитвах до службы. Мне не хотелось, чтобы из-за моего опоздания вы нарушили традиции.
— Да-да, конечно. — Внезапно назойливое внимание слуг вызвало у меня раздражение. — Тогда прямо сейчас и пойдем.
Я заставил себя улыбнуться и предложил даме руку.
Вместе мы вошли в дворцовую церковь. Но я не спешил сразу приступать к молитвам, и мы постояли, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Над нами в вышине, на темно-синем церковном своде блистали золотые звезды.
— Здесь темно, как в турецком шалмане, — вдруг заметила она. — Темно и душно.
После вчерашней праздничной службы в зале еще витал затхлый запах, смешанный с благовониями.
— К Иисусу следует приходить со светом, ведь сама Мария явилась к Нему в Светлое воскресенье Пасхи, — сказала она.
Она не собиралась извиняться и даже не пыталась смягчить резкость своего замечания. В отличие от меня у нее не возникло страстного желания проскользнуть к статуе Мадонны и встать там на колени в уединенной молитве. Она лишь склонила голову, пытаясь вычитать что-то в принесенном с собой молитвеннике. В этом тусклом свете ей вряд ли удастся разглядеть буквы.
Смущенный, я прошел в молитвенную нишу перед статуей Девы Марии. Когда вышли причетники во главе с Кранмером для проведения мессы, я поднялся со скамеечки и вернулся к Кэтрин. Взяв ее за руку, я провел ее в королевскую ложу.
Леди Парр была рядом со мной в течение всей службы. Мы вместе приняли причастие. Правда, из-за вдовьего покрова я не видел ее лица.
Месса завершилась. На выходе из храма Кранмер обнял и благословил каждого из нас. Я окунул пальцы в чашу со святой водой, но Кэтрин не последовала моему примеру.
В молчании мы прошлись по Длинной галерее. Поглядывая на опущенную голову своей спутницы, я видел лишь длинные концы ее черного головного убора. Ее юбки мягко шелестели по полированному полу.
— До поможет вам Бог, Кэтрин, — наконец сказал я.
— И вам, — ответила она с особым чувством.
Ее искренность была несомненной.
— Вам, по-моему, не понравилась служба, — продолжил я разговор. — Вы не смогли почитать свой молитвенник и упомянули, что в часовне слишком темно. Все-таки ваш покойный супруг оставался преданным папским католиком.
Папский католик. Так я теперь называл тех, кто полагал, что истинные верующие должны оставаться под властью Рима.
— У нас с мужем были разные взгляды, — произнесла она так тихо, что я едва расслышал. — Владыка наш Иисус призывал нас к разделению. — Внезапно она подняла голову и открыто взглянула на меня. — «Ибо отныне… в одном доме станут разделяться…» [135] Разделяться ради Господа.
Ее простое лицо озарилось вдохновением. Черты, лишенные земной прелести, стали прекрасными.
Я буквально остолбенел. Прежде мне не приходилось видеть такого. Хотя красота была мне знакома во всех своих проявлениях, я впервые узрел красоту духовную. Прежде я полагал, что это всего лишь метафора. И вот она открылась мне, лишив меня дара речи.
— Верно, Кейт.
Протянув к ней руку, я сдвинул назад уродливый вдовий убор. Солнце, светившее в окна галереи, воспламенило золотисто-рыжие, зачесанные назад волосы леди Парр.
— Вы не обязаны носить траур, — мягко заметил я. — Кто же скорбит, когда надо радоваться Воскрешению Владыки.
Она послушно сняла головной убор.
Обед ждал нас в малой гостиной, где уже накрыли обеденный стол. На роскошной белой скатерти поблескивали золотом тарелки и прочая утварь.
— В это время года выбор блюд весьма ограничен.
Нам еще ничего не подали, а я уже начал извиняться за скудность трапезы.
— Пять хлебов и две рыбки? — со смехом спросила она.
— Немногим более того, — признал я.
В конце зимы, как правило, пекли хлеб из залежалой ржаной муки, он получался плотным и тяжелым. Из этой же муки делали сытные похлебки. Кроме того, нам принесли блюдо с карпом.
— Кто заботится о карповых прудах после закрытия монастырей? — прозаично спросила вдова.
Да, именно монахи усердно разводили карпов, благодаря чему эта вкусная рыба стала обычным блюдом зимнего стола.
— Фермеры. Но мы больше не можем рассчитывать даже на карпов, ведь идет Великий пост.
— Глупый папский обычай, — оживилась она. — Я рада, милорд, что вы упразднили много предрассудков.
— Но еще недостаточно, верно? — спросил я, тщательно выбирая слова.
Она тоже подумала, прежде чем ответить.
— Жизнь меняется. Лишь истины незыблемы.
— Что вы читали в церкви? — поинтересовался я, резко меняя тему. — Или, вернее, хотели прочесть?
Я кивнул на лежащую рядом с ней книгу.
— Мой молитвенник, — сказала леди Парр, передавая его мне. — Результаты размышлений… некоторые молитвы я составила сама.
Я открыл книжицу и увидел подчеркнутые слова «вера», «Писание», «кровь», «оправдание». Да, попахивает протестантизмом.
— Будьте осторожны, Кейт, — мягко предупредил я, возвращая молитвенник.
Она слегка скривилась и натянуто произнесла:
— Никто не называл меня Кейт.
— Разве нет? Но это же светлое имя, столь же радостное, как вы сами. От него веет молодостью, так же как от вас. — Неужели только мне удалось увидеть ее такой? — Но если вам угодно, я могу вернуться к церемонному «леди Парр».
Она не стала возражать.
— Вы пригласили меня, ваше величество, потому что приготовили для меня подарок?
Подарок от «Валентина»: отрывок из Овидия, его поэма о любви. Мне думалось, что она с удовольствием переведет ее. Но сейчас я понял, что такое подношение будет крайне неуместным и даже непристойным.
— На Валентинов день мне выпала записка с вашим именем, — медленно сказал я, судорожно соображая, как исправить положение. — И нам следовало обменяться памятными подарками, а я по нерадивости забыл…
— Вы плохо себя чувствовали, — быстро напомнила она.
— Да-да. Итак, я хочу подарить вам… — милостивый Боже, что мне в голову пришло! — одно скромное украшение. Рубиновое кольцо.
Алые сердечки. Валентинов день. Да, это вполне подойдет.
— Я в трауре, — сказала она.