"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Слава тебе, царь Иудейский! — один за другим выкликали воины, отвешивая дурашливые поклоны. — Чем можем мы послужить твоему величеству?
Иисус стоял неподвижно, как будто не слышал всех этих насмешек и оскорблений.
— Может, сбегать в Сирию и принести снега, чтобы охладить твое питье? — выкрикнул совсем молоденький солдатик.
— Не угодно ли тебе отведать перепелов или арбуза, хотя сейчас и не сезон?
— Или прикажи нам сокрушить твоих врагов! Всех этих филистимлян, хананеев, с кем там еще воевали иудеи? Ох, совсем забыл, никого из них больше не существует. Но не беда, можно подыскать им замену.
Некоторое время они продолжали таким образом дразнить своего пленника, но, не дождавшись от него никакой реакции, стали плевать в него со словами:
— Эй, ну сделай что-нибудь! Хоть скажи что-нибудь, трус!
Ответа не последовало.
Тогда один из стражников выхватил из рук Иисуса палку и принялся бить его по голове, крича:
— Хватит молчать, идиот! А ну скажи что-нибудь!
— Довольно! — приказал командир, — Разденьте его. Начнем.
Сорвав с него багряницу, солдаты отвели Иисуса к стоявшему в дальнем конце двора столбу, развязали руки и связали снова, так, что толстый столб оказался как бы в его объятиях. Затем его спину обнажили, и один из солдат с усмешкой взмахнул кованым бичом, многократно утяжеленным свинцовыми шариками, которые впивались в плоть, как зубы зверя.
По иудейским законам дозволялось наносить тридцать девять ударов, однако римляне не придерживались этого правила. Само число «тридцать девять» было установлено потому, что мало кто выживал после сорокового удара бичом. Поэтому для приговоренного к распятию бичевание могло обернуться кончиной, более скорой и милосердной, чем смерть на кресте. Эта казнь, самая мучительная, считалась у римлян и самой позорной. Свободных граждан Рима не распинали никогда, только рабов или преступников из числа покоренных народов, таких как евреи.
Мария не могла ни думать, ни чувствовать. Она видела все наперед, удары, кровь — но не смерть! Смерть Иисуса не являлась ей никогда, ни в одном из видений. Она повернулась к матери Иисуса, чувствуя, что должна подумать о ней. Да, все, что она сейчас в состоянии сделать для него, — это позаботиться о его матери.
Старшая Мария помертвевшими глазами взирала на экзекуцию во дворе, жестокое бичевание ее сына. Сейчас на ее лице не было привычного выражения доброжелательного спокойствия — не было ничего, кроме боли и всепоглощающей муки. Словно каждый удар, наносимый сыну, причинял матери вдвое больше страданий.
— Стоп! Хватит! Отвязывайте его и на Голгофу!
Иисусу снова развязали руки, оттащили от столба и направили к воротам, у которых выстраивались вооруженные солдаты. Один из стражников поднял с земли смятый хитон Иисуса, сорванный перед бичеванием, и набросил ему на спину.
— Расступись! Дорогу!
Этот приказ относился к стоявшим у решетки. Поскольку люди не повиновались, солдаты открыли ворота и растолкали народ в стороны щитами и древками копий.
Иисус вышел со двора, сгибаясь под тяжестью массивного деревянного бруса, который взвалили ему на плечи. Он был сильный, но после бичевания ослаб, и сейчас его шатало. Брус пред ставлял собой верхнюю поперечину креста, его предстояло прикрепить к столбу для распятия.
— Куда его ведут? — крикнула Мария. — Где это место?
— Нам остается лишь идти следом, — отозвался Иоанн.
С непонятно откуда взявшейся силой мать Иисуса и Мария стали проталкиваться сквозь враждебную толпу, плотную, злобную, пропахшую прогорклым потом. Теснота, толчея и давка превратили людей в животных, уподобив гонимому пастухом стаду.
Правда, в отличие от овец или коз эти люди, следуя в постыдной процессии, громкими криками и свистом выражали свое удовольствие.
Протискиваясь, изворачиваясь, проскальзывая, Марии и матери Иисуса все-таки удалось пробраться в голову колонны и, оказавшись рядом с Иисусом, коснуться сначала волочившегося одеяния, а потом и плеча.
— О сын мой! — причитала старшая Мария. — О Иисус!
 
Иисус взглянул ей прямо в глаза. Их сейчас затуманила боль, отчего они еще более притягивали внимание, чем когда-либо прежде.
— Матушка, — очень тихо проговорил он, — не печалься. Я был рожден для этого часа. Я был избран для этого.
— Сынок! — простонала мать Иисуса и потянулась к нему, и солдат толкнул приговоренного в спину, понукая двигаться вперед.
Мария забежала вперед и, оказавшись перед ним, сбивчиво частила:
— Иисус, дорогой мой… я должна сказать… просто… О! была неправда! Я говорила… Я думала…
Он на долю мгновения задержался и, прежде чем получил очередной тычок в спину, успел сказать:
— Знаю. Мне открыто твое сердце… лучшее из сердец! — Иисус заглянул ей в глаза, но это продолжалось лишь долю мгновения. — Я полагаюсь на твою любовь.
Все последующие годы Мария будет помнить эти слова, вновь и вновь пытаясь воспроизвести в памяти оттенки их звучания, силясь постичь глубинный смысл. Но сейчас она чувствствовала лишь безмерное облегчение и благословение, снизошедшее на ее душу. Он понял. Он простил.
Поскольку в черте Иерусалима казни не совершались, дабы не осквернять и не загрязнять город трупами, римские солдаты вели Иисуса за ворота города. Высыпавшие из домов зеваки теснились вдоль улиц — происходящее казалось им не более чем зрелищем или развлечением. Была только середина утра. Возможно, что вчера в это время они покупали еду для пасхальной трапезы.
Впрочем, этого Мария сейчас не помнила. В голове у нее все перемешалось. Вчера Иисус еще мог спастись, просто уйти. Прими он решение сразу после вечери отправиться в Галилею, Иуда не нашел бы его. И ничего бы и не произошло!
Хотя… Иуда ведь знал, откуда мы явились. Власти могли бы отправить за нами погоню, преследовать нас и в Галилее. А стали бы?
«Что точно сказал Иисус? — Мария напряглась, припоминая, — Что-то насчет того, что должен умереть. Должен отправиться в Иерусалим и принять смерть. Раз так, то не подвернись Иуда, Иисус, пожалуй, сам бы явился к первосвященнику».
Впрочем, сейчас ничто не имело значения. Сейчас было солнце, заливавшее улицы города светом, словно в самый обычный счастливый день, и толпы зевак, любопытных, враждебных или скучающих. Был Иисус, согбенный под своей ношей. Позади него — хотя сейчас она об этом не думала — ковыляли, пошатываясь, те, кому предстояло быть распятыми вместе с ним. Несчастные, коих приговорили за иные деяния.
Напрягая все силы, обе Марии, старшая и младшая, следовали непосредственно за Иисусом. Крепкий от природы, закаленный годами плотницкой работы и последующими скитаниями по Галилее, он даже после жестокого бичевания ухитрялся выдерживать вес толстого бруса. Однако его прекрасный хитон насквозь пропитался потом, а ремни сандалий — странно, но Мария обратила внимание на его ноги — развязались и путались, мешая идти. Как раз в тот момент, когда она взглянула вниз, Иисус наступил на болтавшийся ремень, запнулся и упал.
Он упал на колени, брус свалился с его плеча, и, хотя Иисус тут же попытался встать и поднять свою ношу, сил на то, чтобы вскинуть на плечо крестовину, у него уже не было. Солдаты не помогали ему и отгоняли тех людей из толпы, кто выказал такое намерение. Марию и мать Иисуса грубо оттолкнули. Наконец один из солдат поднял Иисуса и пихнул вперед. Тот сделал заплетающимися ногами несколько нетвердых шагов и рухнул снова, остановив процессию.
Толпа прихлынула и сомкнулась вокруг. На сей раз матери Иисуса удалось протиснуться к нему. Она подняла его голову и утерла лицо, не пытаясь помочь ему встать. Зачем? Ей вовсе не хотелось поднимать сына и побуждать его делать шаги, каждый из которых приближал к смерти.
— Прочь от него! — Дородный стражник схватил мать и отшвырнул в толпу. Впервые за все это время у Иисуса вырвался стон. — А ты, вставай!
Двое солдат подхватили его, подняли на ноги и толчком направили вперед.