"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

«Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня». [340]
Пожалуй, здесь и вправду могут обитать сонмища демонов, но ведь эта молитва направлена против духов, атакующих верующего снаружи, а не пребывающих внутри.
«Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю! Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». [341]
Из этого следовало, что Господь бережет и ограждает чад своих от всех опасностей постоянно, и днем и ночью. Но опять же речь здесь шла об опасностях, грозящих извне. А как насчет ужаса, который прочно обосновался внутри?
Когда наступил рассвет, Мария совсем закоченела и ощущала такую слабость, что едва смогла выбраться из-под одеяла и попить воды из бурдюка. Сколь строгим должен быть ее пост? Пить ей можно? Или она должна просто лежать здесь, молиться и бороться с демонами, пока не умрет?
Святые отшельники, мужчины и женщины, постились. Пророки тоже постились. Царица Эсфирь постилась, перед тем как пойти к царю, и Иона велел грешникам Ниневии поститься. Считается, что посты угодны Всевышнему. Это ладно, но ведь пост посту рознь, и на сей счет должны быть специальные правила. Почему раввин не объяснил ей этого? В конце концов, обходиться без еды и поститься — это далеко не одно и то же. Нищие попрошайки порой подолгу обходятся без пищи, но никто не считает, что они таким образом обретают святость. Они всячески пытаются утолить голод, а всякий, кто кормит их, делает благое дело.
Мария отломила кусочек сухого хлеба и жадно съела его, ощущая, как ей казалось, каждую крупицу, попадающую в горло. Ей было стыдно за свой голод, но женщина не могла даже вспомнить, когда в последний раз нормально ела. Вытянув перед собой руку, Мария ничуть не удивилась тому, какая она худая. В этом изможденном, костлявом да еще и обритом наголо существе трудно было узнать ту Марию, которой так гордился ее муж, а все в Магдале считали привлекательной женщиной. Нет, это жалкое создание выглядело так, будто вообще относилось не к роду человеческому, а к стервятникам и скорпионам, обитателям пустыни. Да что там, сейчас на нее и стервятник не польстился бы!
Она съела еще немного хлеба и отломила кусочек фиговой лепешки, которая оказалась такой вязкой, что чуть не застряла в горле и проскочила в желудок лишь с глотком воды.
«И вот теперь, чуточку подкрепившись, я отказываюсь от еды до тех пор, пока Ты не очистишь меня или не подашь мне какого-нибудь знака, — мысленно обратилась Мария к Богу. — Буду ждать до тех пор, пока Ты не протянешь мне руку и не спасешь меня».
Но тут ей неожиданно вспомнились слова из Торы: «Не искушайте Господа, Бога вашего, как вы искушали его в Массе». [342]
«Я вовсе не собираюсь испытывать Тебя, но лишь смиренно молю ниспослать мне знак» — тут же поправилась Мария.
После этого она закуталась в плащ и долго сидела неподвижно, ища успокоения внутри себя.
Все средства исчерпаны. Мне осталось лишь взывать о помощи здесь, в одиночестве, но если таковой не воспоследует, то мне по крайней мере, будет ясно, что меня ожидает.
В этом понимании, как ни странно, и заключалось своего рода успокоение. Время рассвета давно миновало, солнце поднялось высоко, тени в пещере, напротив, сгустились, а она все сидела стараясь не шелохнуться и быть наготове для противостояния. Но раздавшийся в голове слабый, едва слышный шепот все равно едва не застал ее врасплох.
«Знай, все это бесполезно, — вкрадчиво шелестел голос. — Это глупость и погоня за ветром — так, кажется, говорится в вашем Священном Писании. Все, что ты делаешь — глупо и обречено на провал, обернется ничем».
 
Эта мысль — ибо ей показалось, что это мысль, и весьма разумная, — пришла к ней через порталы ее сознания, которые охранялись от более явного и наглого вторжения.
«В этом месте нет никакой святости, — нашептывал голос, — Напротив, оно исполнено скверны. Все покинули тебя и заставили предаваться бессмысленному самоистязанию. Тем временем твой ребенок томится и скучает по тебе, а твой муж смотрит на других женщин, сравнивает и приходит к выводу, что ты не была хорошей женой. Ни в ком нигде нет ни крупицы добра. Если кто-то и предлагает помощь, то делает это исключительно ради собственного тщеславия. Оставь эту затею. Она безнадежна».
Мария подняла глаза и посмотрела на солнце. Казалось, оно вовсе не сдвинулось с места. День тянулся бесконечно и грозил продлиться целую мучительную жизнь.
«Но ты можешь покончить со всеми своими терзаниями разом, — не унимался голос. — Смотри, не зря же ты явилась сюда, вскарабкалась на скалы, нависающие над каменистым ущельем. Прыгни вниз и положи конец всему: своим страхам, мучениям, безнадежной борьбе и бессмысленной жизни. Она все равно окончится, ты умрешь в одиночестве, не получив ответа ни на один вопрос. Так к чему вся эта боль и напрасные усилия?»
Мария посмотрела вниз, на усеянное камнями дно ущелья, где виднелись редкие искривленные деревца и жесткий кустарник. Если она бросится вниз, то не покатится по склону, камни не будут терзать ее тело — стремительное падение, сломанная шея и покой. Стервятников, которые слетятся к трупу, она уже не увидит.
Теперь солнце находилось прямо над головой, и никаких теней не было. Никаких теней… Полдень… Демон полудня — это ли имел в виду раввин?
«Не надо бояться заразы, опустошающей полдень» — говорится в Священном Писании. Это ощущение полного отчаяния, поражения, осознания того, что все попытки оказались даже не жалкими, а именно ничтожными — может быть, это и есть демон полудня, зараза, опустошающая полдень? Правда, если так, то он существенно отличается от своих нечистых собратьев: едва уловимый, плохо поддающийся определению он, в отличие от других, кажется не вторгшимся извне захватчиком, но неотъемлемой частью собственного сознания.
Но зато этот демон метит в самую сердцевину жизни, подбивая ее покончить с собой, прыгнув с утеса, причем не принуждая ее, а увещевая рассудительными речами.
Мария зримо представила себе его в виде червя, подтачивающего решимость и волю, в виде язвы, распространяющей внутреннее гниение и разложение, дыры, всасывающей в себя самый дух жизни. Демон полудня вещал изнутри, стало быть, он тоже в нее вселился. Теперь она пребывала во власти пяти демонов, одинаково злокозненных, но весьма разнящихся в проявлении своей злобы. А поход в пустыню не только не принес облегчения, но и усугубил ее беду.
— Демон, — сказала она, — нарекаю тебя «Отчаяние», ибо это то, во что ты поверг меня, проникнув в мою душу.
Теперь солнце пришло в движение и чрезвычайно медленно, словно удерживаемое этим демоном, поползло по небосклону вниз, подтягивая день к завершению.
В сгущавшемся сумраке ущелье и скалы приобрели фиолетовый, а потом пурпурный оттенок, и женщине казалось, что там внизу, в багровой бездне, толпятся сонмища демонов.
«Я знаю, что наделена способностью видеть духов, — подумала Мария. — Дано же мне было увидеть Валлу в тот день, когда видение посетило меня в собственном доме. Но что мне известно о духах тьмы, мрачных тенях, обитающих в Шеоле? [343] Может быть те тени, что мечутся там, внизу, в каком-то смысле являются их отголосками или отражениями?»
Она очень проголодалась: ни обеты, ни молитвы не смогли заглушить аппетит.
— Но я дала слово, — произнесла Мария вслух, — Я дала слово, и я сдержу его.
Стемнело. Лучшим средством против голода и страха, изводящих ее, мог бы стать сон, а потому Мария медленно побрела в пещеру, разложила подстилку и улеглась. Вокруг царила кромешная тьма, казалось накрывшая весь мир, однако то, что она оказалась погруженной в этот беспредельный мрак, сейчас воспринималось ею как нечто правильное. Он был реальностью, а вот все остальное — ее жизнь в Магдале, свет солнца, брак, празднование Песаха — казалось сном. Вот где ее истинное место и предназначение: обритой и голодной лежать на холодной подстилке в пещере посреди пустыни, с невидимыми врагами внутри, в окружении множества неизвестных и безымянных угроз.