"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Но сейчас не обо мне речь, а о…
— Знаю, о Парисе, — перебила она. — Что ж, давай поговорим о Парисе.
Она медленно подошла ко мне и остановилась рядом. Андромаха испуганно смотрела на нее.
— Парис ранен отравленной стрелой. Не знаю, отравлена ли она змеиным ядом — среди них тоже бывают смертельные — или ядом Лернейской гидры. Возможно, это была стрела Геракла. Стрела едва задела руку, оставив небольшую царапину, но она воспалилась и сейчас выглядит ужасно. Яд проник в кровь. Парис говорит, что его кровь кипит.
— Скорее всего, стрела была отравлена ядом гидры, — сказала Энона с безразличным видом. — Парису очень не повезло.
— Помоги ему! — Я схватила ее за руку. — Вылечи его. Ты должна знать противоядие. Ты владеешь искусством врачевания!
— Говоришь, он рассказывал обо мне? — спросила она, не отвечая на мои мольбы. — Что именно?
Я решила, что должна потешить ее самолюбие. Придумать что-нибудь, что угодно.
— Он рассказывал о том, как вы жили вместе. — Это прозвучало очень неопределенно, и я продолжила: — Он говорил, какое это было счастливое время, самое счастливое в его жизни.
— Ты лжешь. Если б он был счастлив со мной, он бы не оставил меня.
— Мужчины — странные существа. Иногда они сами не понимают, что для них лучше.
— Тут ты права, Елена Спартанская, жена царя Менелая. Парису лучше было бы не привозить тебя сюда. Некоторое время тому назад при нашей встрече я сказала, что наступит день, когда даже ты будешь нуждаться во мне, будешь умолять меня, но напрасно. Этот день наступил.
Я простерла к ней руки, я упала на колени. Меня нимало не заботило собственное достоинство, я готова была на любые унижения — хоть целовать ей ноги.
— Сжалься над Парисом! Будь милосердна. Не дай ему умереть!
— Если ему суждено умереть, пусть умрет. — Она приподняла подбородок и ответила голосом ледяным, как вода, из которой она явилась. Но я понимала, что это не равнодушие, а месть.
— Если он умрет, то по твоей вине, — ответила я.
— Если он умрет, то по своей вине! Он бросил меня. Он сказал, что я не нужна ему. Похоже, он просчитался. Все-таки я оказалась нужна!
— Будь милосердна! Забудь о своей уязвленной гордости и подумай о Парисе.
— Никогда! Он не думал обо мне, когда отправился в Трою.
Значит, он расстался с ней задолго до того, как встретил меня. Ее жестокость в сочетании с уязвленным самолюбием была непробиваема.
— Если он умрет, уже ничего не исправишь. Вылечи его, а потом расскажешь ему о своих обидах, — уговаривала я.
Она подошла вплотную ко мне, схватила за волосы и притянула к себе. На меня смотрели два огненно-голубых глаза.
— Никакой жалости. Он умрет. — Она с силой дернула прядь моих волос. — Мне жаль только одного: что я не увижу этого.
— Поедем с нами, и ты увидишь его. Никто не помешает тебе. Пожалуйста, поедем в Трою. — Она молчала, и я решила сменить тактику, от мольбы перейти к дерзости. — Или ты боишься? Боишься, что увидишь его и изменишь свое решение?
— Ты подозреваешь меня в трусости? Как ты смеешь?
— Да, смею!
Она подняла руку и ударила меня. Я ударила в ответ и столкнула ее в воду. Взмахнув руками, она исчезла в глубине.
Вода заволновалась, потом успокоилась. Все было кончено. Наше путешествие завершилось ничем. Энона не сжалилась.
Мы напрасно потратили драгоценное время. Тряская поездка в темноте, карабканье в гору наугад, поиски Эноны — и все напрасно. Лучше бы я провела это время с Парисом, отирая пот с его лба. Лучше бы я послала за всеми врачами, какие есть на расстоянии дневного пути! Лучше бы я позвала Геланора с его безумными идеями. Все было бы лучше, чем это!
LXV
Я проклинала себя за безрезультатное путешествие. Благодаря тому, что было светло, мы спустились с горы сравнительно быстро, хотя охранники ворчали, а животы сводило от голода. Скоро мы уже ехали обратно в Трою, которая манила своими белыми стенами, освещенными солнцем.
 
Издалека город казался таким же прекрасным, как раньше, и непобедимым. Цитадель на вершине отчетливо вырисовывалась: я видела и наш дворец, и дворец Гектора, и дворец Приама, и храм Афины.
Южные ворота были открыты. Троянцы воспользовались очередным временным затишьем, чтобы выйти из города, собрать в лесу кое-каких трав, пополнить запасы дров, попасти лошадей.
Я поспешила во дворец и на пороге от охранника узнала, что Парис при смерти.
Мне страшно. Я не вынесу этого! — заплакала я и уткнулась Андромахе в плечо.
— Ты должна. Если такова воля богов — будь они прокляты! — ты должна ее принять.
— Как ты?
— Как я.
Она повернулась и пошла к себе, а я стала подниматься по лестнице. Войдя в спальню, я ощутила запах мускуса, которым заглушали запах смерти, потом услышала стоны — так стонут только умирающие.
Ставни были закрыты, и я решительно направилась к окнам. Сейчас распахну их, впущу в комнату свет и воздух. Парис, обрадованный, сядет на постели и подставит лицо солнцу. От отчаяния я уповала на целительную силу светила. Поток света ворвался в комнату, слуга зажмурил глаза. Наконец я отважилась взглянуть на Париса. Он лежал раскинув почерневшие руки. Они распухли и затвердели, как бревна.
Упав на колени, я посмотрела ему в лицо. Это было не человеческое лицо, а иссиня-красный отек. Даже золотые волосы напоминали перегнившую прошлогоднюю траву. Приоткрытые губы почернели и потрескались.
— Елена… — Голос был по-прежнему голосом Париса, только тихий, едва слышный. — Она отказала?
— Да, чтоб она превратилась в тину болотную! Но мы обойдемся и без нее. Теперь я с тобой. Я сама тебе помогу. Глупо было искать помощи у чужих. Я могу…
Что я могу, что? Призвать своего отца, Зевса? Полноте, да отец ли он?
— Я могу позвать на помощь кое-кого помогущественнее, чем она. Почему я сразу этого не сделала?
Он попытался погладить меня, но рука не слушалась и осталась лежать такая же безжизненная, как бревно.
— Погоди, я сейчас. — Я наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, еще недавно горевший огнем, а теперь холодный, как озеро Эноны.
Тут меня пронизала волна трепета, и я быстро вышла из комнаты: я не хотела умолять Зевса при Парисе.
Трудно было найти в переполненном постояльцами дворце уединение. Наконец я отыскала чулан, в котором хранилась провизия: вряд ли подходящее помещение для разговора с Зевсом.
Я нашла две курительницы, поставила их на пол дрожащими руками и простерлась перед ними, всем телом ощущая холод каменного пола.
— Зевс, сын великого Кроноса, отец богов, царишь ты на небе, дела людей ты ведаешь благих и злых. Сжалься надо мной. Я в смирении простираюсь перед тобой, я молю тебя — подари жизнь моему супругу, Парису. Ты можешь спасти его. Ты можешь вернуть ему здоровье. Ты — могущественнейший из богов, и все в твоей власти.
Ответа не последовало. Значит ли это, что Зевса не существует? Или что он мне не отец? Или что я не знаю правильных слов?
— Я нахожусь в смятении, не могу найти правильных слов. Но ты ведь можешь читать прямо в моем сердце! Ты видишь мое единственное желание. Исполни его! Или дай мне умереть вместо Париса. Ты позволил Алкесте занять место мужа, позволь и мне!
Вдруг в голове пронеслась эта история. Аполлон пообещал Адмету, что, когда наступит его последний день, смерть пощадит его, если кто-нибудь из близких добровольно умрет из любви к нему. И вот прилетел к Адмету Гермес и призвал его в Аид. Адмет бросился к своим престарелым родителям, обхватил их колени и упрашивал уступить ему конец жизни. Однако оба наотрез отказались, сказав, что не устали еще наслаждаться жизнью и ему лучше смириться с выпавшим жребием, как делают другие. Тогда из любви к Адмету его жена Алкеста приняла яд, и ее тень спустилась в Аид.
Но Зевс молчал. Я приподнялась на колени и стала раздувать дым над курительницами, надеясь так привлечь внимание Зевса.