"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Андромаха! Я должна добраться до горы Ида, я должна найти одну женщину, нимфу, даже в кромешной темноте. Ждать нельзя. Парис ранен отравленной стрелой. Если его кто-то может спасти, то только эта женщина. Она знает разные секреты… Иначе он умрет до рассвета. — Мне показалось, чем больше я умоляю ее, тем меньше сил у меня остается.
Она стояла неподвижно, как камень. И каждую минуту я отнимаю у Париса и трачу на этот камень.
— О какой женщине ты говоришь?
— Ее зовут Энона. Она знает секреты целебных трав. Она вылечивает даже неизлечимые раны. Я должна найти ее и привести к нему. Иначе он умрет!
— Кто-нибудь знает, где ее найти? Ты знаешь?
— Я видела ее однажды… Это было недалеко от того места, где она живет. В роще…
Я вспомнила. Мы с Парисом любили там друг друга. Если я выйду на нужную тропинку, я смогу восстановить весь путь шаг за шагом.
— А если нас поймают греки?
— У меня нет выбора! — крикнула я. — Если меня захватят, я буду меньше страдать, чем сидя в безопасности и глядя, как яд убивает Париса!
Конечно, я понимала, что Андромаха смотрит на вещи иначе. Если ее захватят в плен, то я буду повинна в том, что погубила существо, о котором обещала Гектору заботиться. За спасение Париса я готова заплатить любую цену, но нельзя этого требовать от Андромахи. Я взяла себя в руки и сказала:
— Я все понимаю. Ты не можешь пойти. Прости мне мой эгоизм.
Значит, я пойду одна. Вероятность, что найду дорогу, невелика, но попытаться нужно. Эта попытка — единственное, что я могу сделать для Париса.
— Ты ошибаешься, — произнесла Андромаха. — Я пойду с тобой. И если меня ждет смерть, то я с радостью сойду в царство теней. После смерти Гектора я и так живу в доме, населенном призраками. Возможно, под землей я встречу тень милого мужа. Я готова умереть. Лишь теперь я поняла, что значит такая готовность. — Она надела дорожный плащ, сандалии на толстой подошве и протянула мне руку. — Идем же. И пусть греки не встретятся нам на пути, пока мы не найдем Энону.
Наша колесница проезжала по Нижнему городу, точнее, по тому, что от него осталось. По мере того как атаки греков становились все более длительными и сокрушительными, испуганные жители покидали свои дома на склоне, не доверяя защите, состоявшей из рва и деревянного частокола. Теперь они наряду с беженцами прятались за стенами Верхнего города, ночуя на улицах. Цитадель превратилась в вечно кишащий муравейник. Когда мы выехали из южных ворот, я убедилась в правомерности поступка горожан: греки начали засыпать ров и пробивать брешь в частоколе.
Но в ту ночь у южного склона не было признаков присутствия греков поблизости: ни факелов, ни лошадей. Колесница тряслась, и я одной рукой ухватилась за поручень, а другой обняла за талию Андромаху, которая покачивалась рядом. Она ответила мне тем же, хоть и не сразу, и ее жест походил скорее на объятие, чем на меру предосторожности.
Все это время мне так недоставало Андромахи, единственной женщины, в дружественном расположении которой я не сомневалась. Но сейчас радость от ее присутствия совершенно растворилась в тревоге, которая постоянно усиливалась. С каждым лошадиным шагом мы все больше удалялись от Париса, а моя душа стремилась к нему. Я предпочла бы сидеть рядом с ним, а не ехать на гору Ида в почти безнадежной попытке найти женщину, которую он глубоко обидел.
Мы поравнялись с подножием горы Ида, и возничий предупредил, что дальше проехать будет трудно. Я попросила Андромаху вспомнить то место, куда нас некогда — счастливые дни! — доставили Гектор с Парисом. Если удастся найти то место, у нас появится надежда. Мы давали указания вознице, но ориентироваться в темноте было трудно, и свет факелов мало помогал.
— Мне кажется, горячий источник там, — сказала Андромаха, всматриваясь в темноту, но я ничего не видела, только слышала плеск и журчание. — Там еще каменная скамья, помнишь?
— Да, припоминаю, — ответила я и рассмеялась. Как я могла смеяться в ту минуту — уж не сошла ли я с ума? — Но лучше всего я помню жрицу, мать-волчицу, или как ее там…
— Я благодарна ей. — Андромаха тоже рассмеялась. — Как бы то ни было, но она помогла. Теперь у меня есть Астианакс…
Колесницу с силой подбросило: одно колесо наткнулось на камень, другое попало в яму.
— Мы не можем ехать дальше, госпожа, — обернулся ко мне возница.
Мы сошли на землю; со всех сторон нас окружала темнота. Ничего не видя, мы с Андромахой вцепились друг в друга.
Медленно, ощупывая землю ногой, прежде чем сделать шаг, мы начали подниматься с маленькими факелами в руках. Издалека доносился шум потока, который смешивался с шелестом тревожимых ветром деревьев. Мы продвигались мучительно медленно.
Шорох камушков под ногами… Стрекот ночных насекомых… При восхождении я обращала внимание на все эти мелочи, словно они имели какое-либо значение, чтобы только отвлечься от ужасных мыслей о страданиях Париса.
Восточный уголок неба слегка посветлел. Словно туман, темнота стала рассеиваться, нашему взгляду открылись окрестности.
Мы стояли около большой зеленой лужайки. Мне она показалась знакомой. Или, может, все зеленые лужайки похожи друг на друга?
Я сжала руку Андромахи.
— Это место очень похоже на то, где я видела ее. Но она не жила там — пришла, чтобы повидать Париса. Парис называл ее нимфой. Да-да, она родниковая нимфа. Поэтому он велел искать ее возле водопада. Большого водопада…
Слева я увидела пруд, окруженный деревьями, на берегу которого Парис вершил свой суд и присудил золотое яблоко Афродите, а потом нежданно встретился с Эноной. В тот утренний час пруд выглядел вполне безобидно, его поверхность переливалась под первыми лучами солнца. Обогнув пруд, мы свернули налево, туда, где я надеялась найти водопад.
Под ногами стали все чаще попадаться булыжники, пока трава окончательно не сменилась каменистой поверхностью. Терпение охранников, которые следовали за нами по пятам, стало истощаться. И тут я услышала плеск воды впереди. Мы раздвинули ветки деревьев, и перед нами открылось темное озеро, в которое с высокой скалы, вершины которой мы не видели, падала вода.
— Нашли, — прошептала я. — Она должна быть здесь.
Не обращая внимания на мои слова, Андромаха подошла к озеру и опустила в него руку.
— Вода холодная как лед, — сказала она. — Такой холод может заморозить любую боль.
Об этом она и мечтала — найти средство, которое избавит от боли. Я подошла и опустилась рядом с ней на колени.
— Прошло время. Тебе не стало хоть чуть легче? — спросила я.
— Нет. Становится только больнее. В первый момент после смерти Гектора рассудок мой помрачился. А теперь он ясен, и я каждую минуту ощущаю: Гектора нет и не будет. Как ты думаешь, что легче?
Я не знала. Я не хотела знать. Нужно найти Энону!
Я бросила камешек в воду, и он ушел на дно, вызвав на поверхности едва заметные круги. Вдруг вода взволновалась, вскипела, взметнулась столбом.
Мы в испуге отпрянули. Водяной столб принял очертания Эноны. Мы с Андромахой оступились и упали на землю.
Энона, шагая по воде подобно стрекозе, ступила босыми ногами на берег. С ее плаща стекала вода, оставив его совершенно сухим. Волосы тоже не были мокрыми: крупными кудрями они ниспадали на плечи.
— Энона, ты? — прошептала я.
— Что тебя удивляет? — холодно спросила она. — Ты разве не знаешь, что мой отец — речной бог, а я — родниковая нимфа?
— Я мало знаю о тебе. — Я поднялась с земли, потирая ушибленные колени.
— Значит, Парис тебе ничего не рассказывал обо мне? — Ее голос стал ледяным.
— Рассказывал, он рассказывал! — спохватилось я, более всего опасаясь ее прогневить. — Просто меня всегда поражает встреча с проявлением божественного начала. Ты рождаешься из водной стихии… Это невероятно.
— Вот как! — рассмеялась она, но недобрым смехом. — А разве ты не можешь отправиться на колеснице к своему отцу Зевсу? Впрочем, может, он и не твой отец. Может, ты обыкновенная женщина, наделенная необыкновенной красотой. Узнаем, когда придет твое время умирать.