Наваждение (СИ)

В первую ночь, когда я был в городе, я напился и вырубился в своем шикарном отеле. И когда я проснулся, и ничего не изменилось. Я был таким же незрелым, безответственным придурком, каким всегда был.
Поэтому я решил, что больше не хочу быть мудаком. Я хотел перемен. Я продал все — свои дизайнерские часы, свою электронику, все, что связывало меня с другой жизнью, где я был сыном одной из величайших моделей на планете.
И я сделал то, чего никогда раньше не делал.
Я стал работать.
Случайные работы, тут и там. Я подружился с людьми, которым было наплевать, чьим ребенком я был.
Логинову и маме потребовался месяц, чтобы утихла шумиха из-за последствий того, что случилось с Катей и мной.
Через пару недель после того, как это произошло, СМИ широко освещали инцидент, но затем они перешли к какой-то другой, более скандальной истории. Катя отказалась давать какие-либо интервью.
И я узнал, что она пошла всё-таки работать в галерею, а не в бизнес цент.
Я улыбнулся, когда прочитал это. Она была на своём месте.
Иногда я думаю о ней в прошедшем времени, как будто она часть моей прошлой жизни. А потом я вижу кого-то похожего на нее, когда смотрю краем глаза, или девушку, которая заправляет волосы за ухо, как это делала Катя… и она снова становиться частью моего настоящего.
Шесть месяцев назад моя мать написала мне по электронной почте, предлагая вернуть мне мой счет. Я согласился, но на своих условиях. Первые несколько инвестиций, которые я сделал, были связаны с искусством, в местах, которые, как я знал, понравились бы Кате. Я проверил их так же, как я планирую сделать с другим бизнесом, которому хочу помочь, начинающими компаниями и людьми с хорошими идеями, которые борются, но не имеют капитала для финансирования своих проектов. Я не думал, что какое-либо из мест, в которые я инвестировал, имел какое-либо отношение к неё.
До недели назад.
Не повезло, что я наткнулся на крошечное упоминание об этой выставке в Интернете. У меня были настроены онлайн-оповещения о компаниях, в которые я инвестировал. . и на Катю. Думаю, мне никогда не грозила опасность выкинуть ее из головы, даже на другом конце света.
Когда я увидел объявление о арт-шоу, сразу бросилось в глаза название. Но именно картина работы художника заставила меня пойти в ближайшее турагентство и купить билет в один конец, обратно в Москву.
  
Глава 23
 
Это безумие. Я кружусь по галерее, в полной эйфории. Не могу поверить, что вижу свою работу на стене, на настоящей выставке.
— Ты восходящая звезда, Екатерина. У тебя такой талант, — восхищённо сказала директор галереи.
— Я рада что вы боролись за галерею, — говорю я, — Три месяца назад это место было под угрозой исчезновения, и, учитывая долгую историю галереи в этой части города, это было бы трагедией.
— Благодаря ангелу-инвестору,— проговорила она.
— Ты не знаешь, кто это был?
Она качает головой и пожимает плечами, — Очевидно, он предпочитает делать свои добрые дела анонимно, в любом случае, здесь журналист, который хочет взять у тебя интервью.
Я тихо ей говорю, — Только не о моей личной жизни.
Она качает головой, — Интервью будет сугубо об искусстве
— Но. . . Зачем?
— Я же говорила тебе, что ты талантлива, — говорит она, — Как ты думаешь, почему я провела последние два месяца, уговаривая тебя позволить мне показать твою работу?
Ей потребовалось два месяца, чтобы убедить меня показать свои наброски углем, главным образом потому, что я не верила, что ее интерес не связан просто с тем фактом, что я своенравная дочь мэра.
Мы с отцом не разговаривали несколько месяцев. Его не интересует то, как я «выбрасываю» свою жизнь. Но я горжусь собой за то, что выбрала искусство.
Я не горжусь собой из-за того, как все закончилось с Громовым. Тот разговор в коридоре перед свадебным банкетом до сих пор не дает мне покоя. В моей голове снова и снова прокручивается его «Я чертовски люблю тебя. ”
Я не ответила. Я стояла там, пока он смотрел на меня, отдавая все, что у него было, зная, что Громов не был тем парнем, который говорил что-то подобное.
 
И я не ответила.
Когда он попытался объяснить, я сказала, что не хочу иметь с ним ничего общего.
Я не думала, что он так просто уйдет. Даже после всего я думала, что смогу разыскать его. Я написала его маме по электронной почте, она понятия не имела, где он, она сказала, что он путешествует. Я написал ему сотню электронных писем, на которые у меня никогда не хватило смелости отправить, рассказывая ему о своих чувствах к нему, о том, что я тоже его люблю. Ужасная правда в том, что я большая трусиха, чтобы говорить о своих чувствах.
Первые несколько месяцев после его ухода я ожидала, что он просто войдет внутрь галереи с этой глупой ухмылкой на лице. Но этого не произошло.
Я бы солгала, если бы сказала, что не думала о нем все время. Но, как оказалось, жизнь на самом деле не сказка, как бы мне ни хотелось в это верить.
Думаю, если бы он был здесь, он бы мной гордился.
Но его здесь нет. Как и моего отца. Однако здесь мои школьные друзья, и приобретенный за год работы. Стоя здесь, в окружении своих рисунков, я почти уверена, что это лучшее, что может быть для меня сейчас. Я в восторге, даже если часть меня знает, что чего-то не хватает.
Журналист небольшой газеты, посвященной искусству, хочет взять у меня интервью. Он спрашивает о вдохновении для выставки. Я не вру, но и не говорю всю правду.
— Это было вдохновлено моим другом, — говорю я. Я просто не уточняю какого именно друга.
— Это интересный выбор названия — «Придурок», — говорит он, — Это точно друг?
— Это просто друг, — повторяю я.
— Я не уверен, что это так, — голос обрушивается на меня, как тонна кирпичей. Его голос. Как какой-то призрак из моего прошлого. Я резко оборачиваюсь в направлении звука.
Громов, во плоти.
Он изменился. Его волосы стали длиннее, неряшливее, более неопрятными, взлохмаченными, как будто он только что встал с постели. Но в сексуальной форме. И он в деловом костюме с галстуком.
— Ты, — говорю я. Это единственное слово, которое я могу выговорить. Вот что я говорю человеку, которого люблю, после года, когда его не видела. Это то, что я говорю человеку, который смотрит на меня в реальной жизни, а не с моих рисунков.
— Придурок, — говорит он, многозначительно глядя на меня. Он не может не узнать наброски, ни на одном не видно его лица, но он знает, что это он.
— Это название выставки, — вмешивается жирналист, его голос звучит более гнусаво, чем казалось раньше.
Я оборачиваюсь, бросая на него взгляд, — Дайте нам минутку, пожалуйста. Я не смотрю, ушел ли он, прежде чем снова поворачиваюсь к Громову.
— Пиздец, — говорю я.
— Холодная сучка, — говорит он. Это и есть весь Громов, которого я любила. Громов, которого я до сих пор люблю. Ухмылка медленно расползается по его лицу, та самая улыбка, которая раньше заставляла мое сердце биться чаще.
Я ухмыляюсь, — Мудак.
— Принцесса.
Я знаю, что должна ему сказать. Логическая часть меня говорит: нет, прошел год, у него есть девушка или он спит со семи подряд.
К черту логическую часть меня.
Это часть меня, которая никогда ничего не принимала на веру. Это часть меня, которая всегда избегала рискованных действий. Это часть меня, которая всегда была послушной. Я больше не та девушка.
— Я чертовски люблю тебя, — говорю я. Я жду, пока время замедлится, а он смотрит на меня. Я не могу прочитать выражение его лица.
— Ну, очевидно, — говорит он, кивая на стены, — Я имею в виду, ты фактически создала чертов храм в мою честь.
— Приятно видеть, что ты все еще придурок, — говорю я, — По крайней мере, я точно назвала выставку.
Громов улыбается. Он скользит рукой по моей талии и крепко прижимая к себе. Мое сердце замирает, когда он смотрит на меня сверху вниз, — Я тоже чертовски люблю тебя, принцесса.