Искушение

Дома у Антона тема защиты, особенно после того как её отложили, стала основной. Разговоры о диссертации маленькой Жанне приходилось слышать каждый день. Ей к этому времени исполнилось три года, и она уже знала, что дислитацию надо обязательно защищать. Жанне особенно стало жалко дислитацию после слов папы «четыре года её не замечали, а теперь набросились как хищники». Ей представлялся небольшой пушистый зверёк четырёх лет (кто ж ещё мог представиться с таким красивым названием?), который поселился у папы на работе и которому в его отсутствии грозит опасность. Жанна была уверена, что папа дислитацию в обиду не даст, защитит её от неведомых хищников. И однажды, когда родители в очередной раз завели разговор на тему защиты диссертации, она спросила:
  
– От кого надо защищать?
– Кого защищать? – спросил Антон.
– Дислитацию.
Вердикт Главлита пришёл через три недели: допустить к защите с грифом «для служебного пользования». В этом решении смысла никакого не было, поскольку все научные результаты, вошедшие в диссертацию, были уже открыто опубликованы.
Защита, как принято говорить, прошла успешно. Антон за отложенный период успел хорошо к ней подготовиться, говорил уверенно, на вопросы отвечал чётко. Впрочем, все они оказались предсказуемы. Оппоненты отозвались о работе весьма положительно, без существенной критики, а выступившие на защите коллеги высоко оценили полученные результаты. Казалось, членам учёного совета ничего не оставалось, как единогласно проголосовать «за» присвоение соискателю учёной степени кандидата технических наук. Однако среди двенадцати бюллетеней один оказался «недействительный», вроде как испорченный небрежным заполнением кем-то из членов совета, или оставленный им пустым. В подобных случаях говорят, мол, кто-то воздержался, так как такое можно сделать только сознательно. И хорошо если он выступил во время обсуждения и высказал свои сомнения относительно научной значимости диссертации, по делу раскритиковал её, а затем воздержался от оценки или честно проголосовал «против». Однако ни сомнений, ни конструктивной критики во время защиты не прозвучало, всё прошло гладко без сучка и задоринки. На самом деле этот кто-то по каким-то своим мотивам не пожелал отдать голос соискателю и, спрятавшись за тайным голосованием, остался неузнанным. Впрочем, на решение учёного совета «недействительный» бюллетень не повлиял.
В тот же день во время банкета Антона тепло поздравили сотрудники лаборатории. Берковский выразился в своей высокопарной манере:
– Примите, Антон, мои искренние поздравления и глубочайшую признательность.
– Спасибо за поздравление, Натан Самойлович, но за что признательность?
– За достойное выступление, за то, что не уронили честь лаборатории. Поздравляю!
– Спасибо!
Однако Антона больше интересовала оценка Гурвича, который никогда не лукавил, псевдонаучные публикации разоблачал и резал правду матку в отличие от многих. К сожалению, на предзащите диссертационной работы Антона он не присутствовал. А это, можно сказать, главный экзамен для соискателя, когда задаются самые каверзные вопросы и, по сути, проводится настоящее испытание на прочность представленных на суд результатов научного труда. Но Гурвич пришёл на защиту и был одним из немногих, кто хорошо разбирается в теме и мог сказать хотя бы несколько слов. Однако он не выступил. Антон не сомневался в научной результативности своей работы, иначе не выдвинул бы её на защиту, но молчание Гурвича его беспокоило. Многие учёные к диссертациям на этапе защиты относятся как к покойникам, о которых говорить можно либо хорошо, либо ничего. И то, что Гурвич не выступил, Антона озадачило. Он с тревогой ожидал его оценки.
– Нормальный уровень, – при встрече коротко отозвался Гурвич.
– Но ты ни слова не сказал во время защиты.
– А зачем? Тебя мало хвалили?
Уже через год дела у Антона пошли в гору. После перевода его на должность старшего научного сотрудника жизнь вошла в привычную колею. Помимо исследовательской работы по своей теме он вновь стал участвовать в проектах и параллельно заниматься «халтурой». Дефицита в семейном бюджете не возникало. Жанна росла под присмотром бабушек и дедушек, предоставляя маме возможность развиваться профессионально. Активности и старательности по части собственного развития Тоне было не занимать. Она довольно быстро себя проявила, включившись в работу музея по проведению экскурсий и организации тематических выставок.
Жанну до трёх лет растила, по сути, Вера Степановна. Когда через три месяца после её рождения Тоня вышла на работу, Вера Степановна в свои семьдесят два года каждый будний день в восемь тридцать утра приезжала к малютке, чтобы побыть с ней до возвращения мамы с работы. Собственно больше некому было сидеть с ней, все работали. Сергей Петрович, оставаясь один дома, не роптал, воспринимал заботу о правнучке как непреложную обязанность. У себя в квартире он выделил стену над диваном для её фотографий. Снимал сам. Жанна позировала, лёжа в колыбели, сидя в манеже, играя в песочнице, в объятиях родителей. Когда ей исполнилось три года и выяснилось, что попасть в ближайший детский сад не представляется возможным по причине отсутствия вакансий, за дело взялся Сергей Петрович. Пошёл воевать с администрацией детских учреждений района и добился места для своей правнучки. Когда его клали в больницу, к сожалению это происходило достаточно часто в последние годы его жизни, Сергей Петрович непременно брал с собой фотографию Жанны и ставил её на тумбочку рядом с кроватью, провоцируя вопрос врача или медсестры:
– Ваша внучка?
– Тяните выше! Правнучка! – с гордостью отвечал он.
Сергей Петрович любил собирать за большим столом всю семью, включая родителей Антона. Как он выражался – от мала до велика. Вера Степановна готовила праздничный обед. Блюда у неё всегда получались вкусные и обильные. А на десерт она пекла любимый Антоном слоёный пирог с заварным кремом. К Антону она благоволила, старалась ему угодить. Всякий раз заранее спрашивала, чего бы ему хотелось на обед. Бывало, Вера Степановна звонила Тоне, чтобы сообщить, что специально для Антона пожарила пирожки с фасолью:
– Они получились пухленькие, поджаристые, слегка остренькие, как он любит.
Она обладала редким талантом всё делать спокойно и качественно, отвергая всякую спешку и приблизительность.
Когда все родственники собирались, Сергей Петрович начинал их рассаживать, указывая каждому своё место за столом. Затем садился сам во главу стола и начинал произносить тосты. Каждый раз одни и те же: за здравие родных и близких и отдельно за правнучку Жанну. После чего он всех поочерёдно обнимал и получал от этого удовольствие. Ему приятно было ощущать себя главой большого семейства. А после застолья Сергей Петрович непременно садился играть в шахматы с отцом Антона. Ему нравилось общаться с Роленом Владимировичем. Их объединяли общие взгляды и схожие воспоминания.
Сергей Петрович гордился тем, что Тоня носит фамилию его предков и что по отчеству она Сергеевна. Он даже с некоторой осторожностью пытался присвоить свою фамилию правнучке Жанне, напомнив Антону, что фамилия Воскресенский всё же придуманная. Антон не поддался, но обещал, что когда у него родится сын, будет носить общую фамилию Ваганов-Воскресенский.
– А что, по-моему, звучит неплохо! Длинно, но благородно! – говорил он, улыбаясь.
На том и сошлись.
Пятилетие Жанны молодые супруги отмечали на трёхпалубном теплоходе. В тот год они отправились в круиз по Волге от Москвы до Астрахани и обратно. Сергей Петрович и Вера Степановна пришли провожать маленькую Жанну в далёкое плавание с пятью цветными шариками. Как только теплоход стал отходить от причала и неожиданно загремел марш «Прощание славянки», Сергей Петрович, стоя на пристани рядом с женой, приосанился и снял шляпу. Жанна радовалась, махала им ручкой и крепко держала шарики, чтобы не улетели, и не отпускала их в каюте.