Под северными небесами. И в самую темную ночь

Больше я не чувствую ничего. Лишь слышу пульс в ушах.
Какое-то время я не решаюсь сдвинуться с места ни на дюйм. Настороженно прислушиваюсь, ожидая вновь уловить треск льда под собой. Все тихо. Слышно только, как завывает шинук.
Наконец я медленно поднимаю голову и осматриваю льдину, ставшую моей спасательной шлюпкой. Толстый слой льда кажется достаточно прочным. Я не провалюсь, если продолжу двигаться.
  
Делаю несколько глубоких вдохов и осторожно поднимаюсь на ноги. Насквозь мокрая одежда уже подмерзла, но дрожу я не только поэтому. Голова кружится из-за того, что я попытался сделать. Приставив дрожащие руки ко лбу, я смотрю в сторону гор на белоснежный пейзаж – четко очерченные хребты на фоне серо-голубого неба.
Ничего не изменилось. Воздух здесь все еще свежее и чище, чем где бы то ни было, а мне все так же безразлично. Я ничего не чувствую. Трясу головой, пытаясь разогнать мрачные мысли, и иду обратно.
Я доделываю прорубь, наполняю ведра и несу их к хижине. Легкие жжет при каждом вдохе, одежда застыла и с каждым шагом напоминает, что я опасно близок к сумасшествию.
Как я решился зайти так далеко?
Что-то ведь на это подвигло. Только вот не знаю, что именно. Мне ясно одно: если не возьму себя в руки, то не переживу зиму.
В хижине я ставлю ведра на фанерный пол и какое-то время стою в узкой прихожей. Солнце спустилось ниже, к горному хребту, и вершины окрасились в алый. Смотрю на часы: четыре, время близится к вечеру. Интересно, долго я пробыл на озере?
В темноте я не смогу запустить бензопилу и уж тем более отремонтировать крышу. Припасы пока есть. Я нерешительно смотрю на дверь, ведущую в пристройку, и опускаюсь на холодный липкий пол. Термометр показывает, что в хижине двенадцать градусов. Нужно подбросить в огонь пару поленьев, но не могу заставить себя сделать даже это. Неплохо было бы разуться и снять холодные брюки. Или хотя бы шапку и перчатки. Однако я продолжаю сидеть, опираясь на бревенчатую стену, и смотрю на улицу через окошко прихожей. Солнце опускается все ниже и ниже, и небо превращается в серое море с розово-оранжевой пеной облаков.
Наверное, было бы лучше, если бы я никогда не нашел эту хижину. Судя по всему, прежних арендаторов, которые ее и построили, было как минимум двое. По крайней мере, здесь всего по два. В единственной комнате на нижнем этаже – два самодельных деревянных стула. Диван, обшитый какими-то лоскутами, на котором места как раз на двоих, а перед ним – стол с затертой до блеска столешницей. Когда я только нашел хижину, на столе стояли две тарелки. Приставная лестница у дивана ведет на чердак, к кровати с двумя одеялами. Я не могу там спать: кровать кажется слишком большой, и обычно я спускаюсь обратно, на диван.
Я устало опускаю голову на руки, вдыхаю запах мокрых перчаток и думаю о том, сколько успел сделать. Наверняка жизнь даже в самой крохотной деревеньке была бы комфортнее. И легче. Последние две зимы я провел в Фаро – городишке с населением не более пятисот человек. После лета, проведенного в трейлере, мне становилось легче в обществе. Нужно было всего-то дойти до ближайшего супермаркета и убедиться, что я не единственный в мире человек. Впрочем, хорошего понемножку. Гоню прочь подкрадывающееся воспоминание. Не хочу думать о прошлом.
С трудом заставляю себя подняться и начать двигаться. Вспоминаю проверенный алгоритм – буду делать то, что делал уже много вечеров. Сначала переоденусь и повешу мокрое на крючок у входа. Затем поставлю чайник и заварю чай с перечной мятой и, наконец, отправлю пару еловых поленьев в очаг.
После захода солнца я зажигаю три масляные лампы – они свисают с потолка как цветочные горшки. Внезапно вспоминаю о рисовании, но понимаю, что даже на это у меня не осталось сил. Все кажется бессмысленным.
Какое-то время я приводил хижину в порядок – и мог этим заниматься даже в сумерках. Однако работа кончилась. Рано, не как обычно, выбираю продукты на ужин в кладовой. Пора составить новый список припасов, иначе я рискую целый месяц есть гуляш из лосятины с рисом. Хотя, честно говоря, сейчас мне наплевать даже на это.
Не глядя беру банку оленины и банку горошка и разогреваю их содержимое на газовой плите. Ем, но почти не чувствую вкуса. Снова и снова смотрю в окно. Миллионы звезд сверкают, словно золотые и серебряные конфетти в честь чьего-то триумфа. В Лос-Анджелесе я ни разу не наблюдал столь величественного неба здесь, на Юконе. Уверен, в такую ночь любое девичье сердце забилось бы чаще.
Девичьи сердца… Странное словосочетание. Чужеродное, даже, возможно, инопланетное. Девичье сердце. Звучит напыщенно. Я даже качаю головой в ответ на собственные мысли. Слишком уж долго я один, чтобы думать о любви.
Пока моюсь, раз за разом возвращаюсь мыслями к странной фразе. Видимо, действительно схожу с ума. Проходит по крайней мере три часа, прежде чем я все-таки поддаюсь желанию достать старый ноутбук с верхней полки кухонного шкафчика.
Может быть, нужно просто посмотреть на девушек. Вдруг почувствую себя лучше? Прошлой зимой в Фаро я часто так отвлекался, пусть дни оставались скучны. Но, думаю, красотки смогут развлечь меня сегодня вечером.
Выношу на улицу генератор, включаю его, тяну за шнур. Повезло: тут же начинает работать без перебоев. Хотя, конечно, запах бензина в морозном воздухе стоит просто отвратительный. Утыкаюсь носом в сгиб локтя, тяну провод в хижину и просовываю его в дверную щель. Что бы еще такого зарядить, кроме модема и ноутбука? На ум приходят аккумуляторы – фонарик не горит уже два дня. И вообще, нужно проверить одну из ламп – она тоже работает от аккумулятора. Заряжаю технику и бешусь, что у меня нет тройника. Выключаю генератор и ставлю его обратно в кладовую, когда понимаю, что запах бензина немного выветрился.
Сижу на корточках между диваном и окном – здесь на полу лежит ковер какого-то ржавого оттенка. Ноутбук держу на коленях. Он долго пробыл на холоде и работает медленно. После пятой неудачной попытки включения мне хочется швырнуть бесполезную технику в одну из бревенчатых стен. Я сдерживаюсь только потому, что верю в чудесное действие «девичьего сердца». Через час ноутбук наконец включается, и передо мной загорается белый экран с цветными буквами – поисковая строка.
Чувствую себя злоумышленником, который пытается заглянуть в чужой запретный мир. Странно, до сих пор у меня и мысли не возникало о том, чтобы вернуться к людям.
Сначала я хотел набрать просто «Девичье сердце», но в итоге напечатал слово «Блондинка». Не знаю почему, но я больше люблю светловолосых. Наверное, блондинки кажутся мне чистыми и невинными – моей полной противоположностью. Открываю вкладку с изображениями и вижу кучу фотографий красивых женщин. Картинки загружаются одна за другой.
Надо же – ни одна не выглядит невинной. Полуприкрытые глаза, густые ресницы, спальня. Кружевные бюстгальтеры, которые скорее подчеркивают природные данные, чем хоть что-то скрывают.
– Похоже, у нас тут огромный выбор, – шепчу я. Звук собственного голоса пугает меня. Когда я в последний раз говорил по-настоящему, а не участвовал в выдуманных диалогах? Может, потому мне и плохо, что я долго не слышал живого голоса.
Смотрю на светловолосых женщин в нижнем белье. Неужели я случайно набрал слово «секс»? «Блондинка» и «секс»? Ничего не чувствую, продолжаю рассматривать фото. Полное равнодушие. Что со мной не так? Неужели я не могу хоть что-нибудь ощутить, глядя на сексуальную женщину? Может, эти мне просто не нравятся? Открываю следующую страницу, но снова вижу лишь толпы дешевых подделок куклы Барби, к тому же светящих грудью.
  
Мне становится хуже, чем было. Все эти женщины с фото напоминают сотни таких же Сэнди, Мэнди и Кэнди из прошлого – поклонниц, всегда готовых побаловать вниманием участника подпольных боев. Они были рады выполнить любую просьбу, лишь бы почувствовать себя причастными к моей славе. Даже если я вдруг не знал, о чем говорить с ними после. Они удовлетворяли мои потребности, а я, возможно, – их. Не уверен. Такой секс без обязательств.