Сильные

Беда одна не ходит. Мой злополучный живот громко напомнил о себе, и я чуть слюной не захлебнулся.
– Слушай, Чамчай, у вас еда в доме найдется?
– Голодный, что ли?
– Как волк! Как целая стая!
Чамчай шмыгнула носом-пешней. Отвернулась:
– Найдется. Айда на кухню…
Она пошла впереди, помахивая дымным хвостом: указывала дорогу. Я двинулся следом. Хотя дорогу я и так знал: дома-то типовые.
  
Песня вторая
 
 
 
 
Кру́тится вихрем ее подол,
 
Хвост ее клубится, как дым,
 
Как угли, сверкают во лбу у ней
 
Красные выпученные глаза
 
В ресницах, шильев железных острей…
 
Хоть бедовая грязнуха она,
 
Хоть страшная потаскуха она,
 
Но, спору нет – хороша!
 
 
 
«Нюргун Боотур Стремительный»
 
  
1. Есть надо молча
 
– Еще копченый муксун [108] есть, – острый коготь Чамчай указал на обшарпанную, криво висевшую дверь, что вела в кладовку. – Возьми, обжора.
Я что? Я пошел и взял. Вернулся за стол и продолжил есть. Прислонившись к дверному косяку, Чамчай смотрела, как я ем. Ну, не знаю. Юрюн жующий да Юрюн глотающий – то еще зрелище! Правда, мама тоже любила смотреть, как ее мальчик кушает. Чамчай очень старалась хранить неподвижность, но для нее это было пыткой. Интересно, она и во сне крутится-вертится? Хозяйничала Уотова сестра отменно: на кухне прибралась – я и не заметил, когда. Стол накрыла так быстро, что я ее чуть не пришиб. Юрюн-слабак понимал: хозяйка хлопочет, добра гостю хочет. А Юрюн-боотур ничего понимать не желал. Тварь! Когти! Мелькает? Угрожает. Плохая, кэр-буу! Как дам!..
Вот и дал без лишних разговоров.
Только скорость Чамчай и спасла. Увернулась, вылетела из кухни. Дождалась снаружи, пока я усохну. Высказала мне, что думает о боотурах, ушибленных на всю их расширенную голову. Айыы, адьяраи – все мы одним бревном деланы! Я кивал и размышлял о том, что жизнь рядом с Уотом кого хочешь превратит в визжащую молнию. Уот вам не Юрюн, от него увернуться – много прыти надо.
Я бы, например, не увернулся.
Покончив с боотурами, Чамчай принялась командовать. Вон миски стоят. Мясо там возьми. Лепешки – тут. На верхней полке. Черствые? Кто вопил, что кишки отходную поют? Размочишь, не облезешь! Чем размочить? Вода в берестяном ведре, у окна. Чистая вода, ключевая. Сама набирала. Молоко? Нет молока. Сливок тоже нет. Кого здесь доить, пленников? Кумыс? Обойдешься! Воду пей, здоровее будешь…
Стол пятнали застарелые потеки жира и крови. Хорошо, если только звериной. Миски в пыли: похоже, из них ели редко. Мясо полусырое, с явственным душком. Но разве это могло остановить голодного, голодного, очень голодного боотура? Хвала небесам, вода оказалась и вправду свежей. Заливая еду водичкой, я схарчил все, что дали, и глазом не моргнул. Видя мои страдания – хочу еще, а попросить боюсь! – Чамчай сжалилась, указала на кладовку с рыбой.
– Мы с твоей сестрой подруги.
Я едва не подавился:
– С Умсур?!
– А что тебя смущает? Ровесницы, учились вместе…
– Учились?
– Учились. Не всем же быть идиотами?
– Когда? Где? Чему?
– Давно. В прошлой жизни. Сейчас видимся редко.
Ну да, обе ведь – удаганки. Небось, колдовству и учились. Нет, все равно верится с трудом. Красавица Умсур и это страшилище?! С другой стороны, я с Уотом кумыс пил? Пил. За конями вместе ездили? Ездили. Чем мы лучше наших сестер?
– Одно дело делаем. Ось… – Чамчай запнулась, подбирая нужное слово. – Ось миров бережем. Умсур – сверху, я – снизу.
Вот откуда она про Нюргуна узнала! Плен, столб, Алып-Чарай…
– Так почему ты не у столба? Почему не бережешь?
– Не моя смена, – огрызнулась Чамчай.
 
Про смену я не понял, а переспросить не рискнул.
– Хочешь знать, какого рожна я с тобой связалась? Не ври, вижу, что хочешь. Ради Умсур, понял! Не хочу, чтобы у подруги брат погиб. Эсеха не спасла, так хоть тебя, дуралея…
Плачет? Адьярайша – плачет? Женщина! Женщина плачет. Брат у нее погиб. А я – балбес. Полено бесчувственное. Тесать меня, строгать, стружку снимать.
– Мне жаль. Ну, насчет Эсеха…
– Молчи лучше! Жаль ему…
– Нет, правда, жаль.
Вру? Не вру? Не знаю, как Эсеха, а Чамчай мне точно жаль.
– Моя вина, – удаганка отвернулась. – Не удержала…
Так вот о чем пел дедушка Сэркен!
 
 
– …порожденный в воинственный век,
 
Боотур подземной страны
 
Сквозь прожженный бубен сестры своей
 
Пролетел
 
И рухнул в водоворот,
 
В кипящую глубину…
 
 
– Ты прожгла свой бубен?
– Он лопнул. Ритм сбился, и Эсех… Откуда ты знаешь?!
– Дедушка Сэркен напел. Я тогда не знал, про кого он поет. Но если у тебя лопнул бубен, значит, ты не виноватая! Это все бубен…
И, желая отвлечь Чамчай от дурных мыслей, я не нашел ничего лучшего, как спросить:
– А где дедушка Сэркен?
– Уехал.
– Почему?
– Шумно, говорит, у вас стало. Творческий человек любит тишину. Вдохновение удрало, поехал искать. Я ему: оставайтесь! Вон вы какой бледный! Трясетесь, кашляете, пот со лба – ручьями. Куда вам в дорогу? Нет, уехал. Упрямый, хуже тебя! Просил, кстати, передать: он доволен. Получилось у него.
– Чем доволен?
– Мне не доложился! – озлилась Чамчай. – Доволен, и баста.
Что у дедушки получилось? Воспевание моей гибели? Так я вроде бы не погиб… А может, я потому и не погиб?! Потому что у дедушки получилось? Спел дедушка про двухголового орла – орел и появился. Отвлек Уота, дал мне передышку… Дедушка, выходит, ты все-таки вмешался? Облик обликом, а меня ты спас? Нарушил собственный закон? Тебе плохо из-за меня? Может, ты и про Чамчай пел, как она Уота остановила, только я уже не слышал. И кого мне теперь благодарить? Дедушку? Баранчая? Чамчай? Всем я обязан, перед всеми в долгу…
– …Уот его остаться звал. Свадьбы, мол, гульба…
– Накаркал, старый пень!
Само вырвалось. Ну да, вот такая моя признательность.
– Ты о чем?
– Напророчил мне дедушка. Мол, женюсь скоро.
– О! Провидец!
– Я решил – на Жаворонке женюсь. Обрадовался…
Чамчай хмыкнула:
– Уруй-уруй! Раз ты удирать отказываешься, значит, верно Сэркен предсказал. С Сарыновой дочкой не выйдет, извини. На нее мой братец глаз положил. У него глаз один, зато дурной. А я и правда в девках засиделась. Спасаю вас, спасаю, пора и о личной жизни подумать. А что? Честный муж – жене подарок…
– Издеваешься?
– И в мыслях не держала. Будет у нас не жизнь, а песня. В песнях как? Боотур красавицу спас и на ней женился. А у нас с тобой все шиворот-навыворот: красавица боотура спасла и за него вышла. Оригинальный сюжетный ход!
Надо же, сама над собой шутит – красавица, мол! Мне вспомнилась Куо-Куо, кузнецова дочка. Шутить бедняжка не умела, но в одном они были схожи с Чамчай. Обе нас, беспомощных боотуров, от Уота заслоняли: Чамчай – здесь, Куо-Куо – в Кузне. Понять бы, кто тут сильные, кто слабые?
– Гыр-гыр-гыр! Дьэ-буо!
Яростный рев сотряс дом.
  
2. Праздник Кюна Дьирибинэ
 
– Ы-ырррр! Убью!
Это не Уот! Зайчик?!
– Кэр-буу!
А это уже Уот.
– Кестюбэть [109]!
А это уже я.
Зайчик вырвался на свободу? Сцепился с Уотом?! Уот его убьет! Чамчай едва успела шарахнуться в сторону от Юрюна-боотура. Зайчик, держись! Я иду. Бегу. Лечу!