Сильные

– И как? – вопрос брызгал злым ехидством, хлестал наотмашь, жёг без пощады. – Напоминались? Завили горе веревочкой?!
Чудовище наконец замерло, и я сумел его разглядеть, хоть и мельком. Глазищи выпучены, горят углями. Узкое лицо – морда? – туго обтянуто серой бугристой кожей. Нос – клюв? – железная пешня: такой рыбаки зимой лед долбят. Шея длиннющая, вертлявая. На шее – ожерелье из человеческих позвонков. Мосластые лапы – руки?! – с когтями на пальцах… Чудо-юдо дернулось, в глазах у меня опять зарябило. Или это от кумыса? Кажется, тварь была одета. Кафтан? Платье? Рубаха до колен? Под рубахой – мешковатые шаровары? Поди разбери, если оно мельтешит…
– Еще нет. Только начали…
– Валил бы ты отсюда, а?!
Уот набычился, посмурнел:
– Не хочу я валить. Не буду я валить.
– Не хочешь? Не будешь?
– Не свалю, вот. Сама вали.
– Пленники кормлены?
– Ну, не кормлены…
– Скотина поена?
– Ну, не поена… Так она ж скотина!
– В подвалах разгром?
– Ну, разгром… В первый раз, что ли?
– Кто все это счастье разгребать должен?
– Ну, ты… А кто? Я, что ли?
– Ты, что ли! Ты!!! Хватит кумыс жрать!
– Нет, не хватит! – Уот возвысил голос. – Дьэ-буо!
– А я сказала, хватит! Все вылакаешь, что на свадьбы останется?
– Свадьбы? На свадьбы кумыс нужен, да.
– Вот же голова! Вот же кладезь мудрости!
– Море кумыса!
– Так иди, займись делом! А меня с женихом оставь!
– Зачем?
– Затем! Нашел, о чем спрашивать! Бесстыжее мурло!
– Ну, я того… – Уот подмигнул мне. Веки его единственного глаза хлопнули так, что попадись между ними птица куртуйах [106], погибла бы злой смертью. – И вы тут того, а? Ну, этого… Не скучайте, кэр-буу! Хыы-хык, гыы-гык! Давай, сильный, бейся! До последней капли!
Свадьбы? Не свадьба, а свадьбы? Жених? Кто у нас жених, если не Уот? О чем это оно?.. он?.. Она?!
– Вон! – завизжала тварь. – Вон!!!
Хихикая басом, Уот вывалился в коридор, затопал прочь. Дом от его шагов больше не трясся. Когда шаги затихли в отдалении, чудовище еще какое-то время прислушивалось, а потом одним неуловимым рывком обернулось ко мне:
– Ушел. Давай, шевелись…
Я и моргнуть не успел, как тварь оказалась рядом. Мелькнули перед лицом блестящие когти…
Опасность! Враг!
В глаза целит! Когтищами!
Плохой. Плохая. Плохое.
Очень плохое! Убью!
Колотушкой – хрясть! Не хрясть.
Мимо.
Быстрое. Очень быстрое.
Бум! В стену.
Тресь! В пол.
А ну, стой на месте!
Не стоит. Бежит. Пропало.
Совсем пропало.
Где?
Нет врага.
Усыхаю.
– Сдурел, боотур?
Тварь опасливо выглядывала из-за двери. Не мельтешила, не бросалась, не целила когтями в глаза – и на том спасибо. Если б хотела, выцарапала бы! – запоздало дошло до меня. С ее-то быстротой? С ее дерганиной?! Ни отпрянуть, ни отмахнуться. Выходит, не хотела?
– Ты на всех кидаешься? – поинтересовалась тварь. – Ты больной?
– Это я кидаюсь?! Это ты!
– Я?!
– Ты! На меня!..
Налетел? Налетела? Налетело? Я умолк, не рискуя закончить мысль. И так понятно, о чем речь.
– Ясно, – чудовище смерило меня оценивающим взглядом.
– Что тебе ясно?
– Все мне ясно. Остаточные явления.
– Чего явления?
– Драки с моим драгоценным братцем. Ты недоусох, вот и бодаешься. Ничего, это пройдет…
– Уот – твой брат?!
– А ты ждал, что он меня тебе представит? Ножкой шаркнет? Родословную зачитает?! Придется самой: Куо Чамчай, сестра этого балбеса. Твоя невеста, между прочим.
– Так ты удаганка? Девка-визгунья [107]? – я припомнил давний рассказ Уота. – Погоди! Моя – кто?! А ну, повтори!
– Еще раз услышу про визгунью, – Уотова сестра нахмурилась. Пальцы ее резко сжались на косяке двери. Скрипнули когти, оставляя в дереве глубокие борозды, – оторву, что не жалко. Тебе чего не жалко, боотур? Для любимой невесты?
 
– Это кто тебе такое сказал? Про невесту?
– Это я сказала! – вспылила Чамчай. Хлестнула по полу хвостом: – Уоту сказала, понял? Не скажи я, что пойду за тебя замуж, он бы тебя в кашу истолок! В труху смолол! А так он семейный, родственный. Сестриных женихов любит, ценит, не убивает. Уж я-то знаю, у меня этих женихов было – хоть на зиму квась! К вам, боотурам, подход нужен, иначе гиблое дело…
– Ты что же, спасала меня?
– Ой, умница! Голова-котел! Ну прямо Уот, одно соображение!
– А зачем ты меня спасала? Кто я тебе?
– Кто? Никто.
– Арт-татай! Ты что, правда замуж за меня хочешь?!
При виде невесты я едва опять не забоотурился.
– Ой, бедолага, – Чамчай улыбнулась с такой грустью, что у меня аж в носу защипало. Лицо ее на краткий миг стало почти человеческим. – Милый ты мой мальчик! Как же тебе не повезло в жизни! Что думаешь, то и говоришь. А чего не говоришь, то и без слов видно. Ладно, молчи, не позорься. Давай лучше, пошевеливайся – или оставайся и женись.
– Пошевеливайся?
– Ты уезжать вообще собираешься? Или тебе у нас медом намазано?!
– Уезжать?
Чамчай тяжко вздохнула – точь-в-точь дядя Сарын, когда ему не удавалось с первого раза объяснить мне простую вещь. Простую для дяди Сарына, разумеется. Обычно он не отступал, твердил, талдычил, заходил с боков, и в итоге до меня доходило.
Вот и Чамчай не отступила:
– Уезжать. На коне. Верхом. Ты верхом ездишь?
– Я же боотур! Конечно, езжу.
– Вот я и вижу, что боотур. Короче, пока Уот в подземельях, садись на своего коня и скачи во весь опор. Все, разговор окончен.
– Разговор-то окончен, только я не могу.
– Это еще почему? Здоровье не позволяет?
– Я слово дал.
– Какое слово? Кому?
– Уоту, брату твоему. Поклялся, что не убегу.
– Слово, значит? И что, будешь держать?
– Буду.
– Прям-таки будешь? Двумя руками?!
– Да хоть зубами! Сказал, буду, значит, буду.
– Ну ты и честный…
В слове «честный» я отчетливо услышал: «дурак». И знаете что? Хотите, верьте, хотите, нет, а Чамчай произнесла это с уважением. Вот тогда-то я окончательно уверился: передо мной женщина. Адьярайша, страшилище, но женщина. Только женщины умеют так, чтоб и «честный», и «дурак», и с уважением! Айталын, правда, еще не умеет. У нее если «дурак», значит, дурак, и ни капли уважения! С другой стороны, Чамчай постарше будет. Небось, повзрослеет Айталын, поживет с такими братьями, как мы с Нюргуном – тоже научится.
– Больных надо жалеть, – буркнула Чамчай. – Больных надо лечить. Даже если они и не желают лечиться… Я тебя отпускаю, честный. Освобождаю от слова. Так Уоту и скажу: я тебя отпустила. Ты ни о чем не просил, слово не нарушал. Я сама тебе велела: пошел вон! Могу повторить: пошел вон! Слышишь меня? Уезжай!
– Ага, я уеду, а Уот тебе как наподдаст!
– Уот? Мне? Думаешь, ты первый женишок, которого я выгнала? Бэкийэ Суорун – раз! Мэчюйэр Эртюк – два! Кырбыйа-боотур, Чабыргай-хан, Эсюктэй Суодуйа – три, четыре, пять! Этот, как его… Ытык Кыйбырдан – шесть! Да я только и делаю, что вас отсюда гоню! Уот вам шеи мылит, а я гоню, спасаю! Осточертело уже замуж за вас ходить! Ненави-и-и-ижу!
Я едва успел зажать уши, видя, как она набирает в грудь воздух. И все равно прорвалось даже сквозь заслон – ржавым ножом по железу. А еще обижается, когда ее Девкой-Визгуньей дразнят! Ф-фух, чуть опять не расширился…
Обождав, пока смолкнет эхо, я с большой осторожностью убрал ладони.
– Не уеду. Хоть насмерть меня завизжи, не уеду.
– Вон, – еле слышно прошептала Чамчай. – Убирайся…
– Я не тебе слово давал. Извини, я остаюсь.
Острые плечи Чамчай поникли. Длиннющие руки обвисли плетями, когти царапнули по полу. С визгом из Уотовой сестры будто вышел весь воздух, а на новый вдох сил не осталось. Я побагровел от стыда. Вроде, все правильно сказал, стыдиться нечего, а на сердце камень. Она, понимаешь, ради меня старалась, спасала, невестой назвалась, а я уперся, скотина неблагодарная, и не спасаюсь. Совсем как Зайчик на цепи – звон, лязг, а толку чуть.