И она поблагодарила богов (ЛП)

Судьба, а если угодно — удача, распорядилась так, что Рахмана перевели в тюрьму 7-го управления на 52-й улице, известную в обиходе как «Аль-Хаакимия». Спустя пару месяцев службы там случилось следующее: один из его подопытных, которого он в виде исключения сам поднял из второго подвального яруса, заверещал, что выдаст всех участников заговора против Саддама Хусейна, если Рахман сохранит ему жизнь.
  
Рахман выжал из бедолаги все до капли, безжалостно прикончил его, а затем позаботился о том, чтобы восемь главарей заговора были арестованы и показательно казнены.
Награда последовала незамедлительно, и Рахман ухватился за этот шанс. Его желание служить за границей было исполнено: он получил звание капитана, собственное жилье, а также прошел языковую и культурную подготовку, которая постепенно открыла ему глаза на остальной мир.
Теперь он твердо знал, что Ирак — далеко не единственный, кто прибегает к грязным методам. Список сомнительных военных операций и беспринципных спецслужб был бесконечен, причем американское ЦРУ со своими изощренными методами и сомнительными целями, среди которых нередко оказывались главы государств, заставляло всех остальных выглядеть жалкими дилетантами.
Так, в 1960 году агенты ЦРУ пытались заразить смертоносными бактериями зубную щетку Патриса Лумумбы, первого законно избранного премьер-министра независимого Конго, и примерно в то же время отправили отравленный носовой платок с монограммой генералу Абдель Кариму Касему, тогдашнему лидеру Ирака. Подобных случаев было множество, но покушения удавались крайне редко. Чжоу Эньлай, Сианук, Хосе Фигерес из Коста-Рики, Папа Док, Фидель Кастро, Шарль де Голль, Че Гевара — все они стояли на пути заговоров ЦРУ, и все попытки провалились. Лишь со смертью Сальвадора Альенде американцы нащупали формулу, которая почти никогда не давала сбоев — организацию локального переворота, и многие страны, включая Ирак, постоянно находились под прицелом этой деятельности.
В целом американская методика сводилась к инфильтрации, подрывной деятельности, превентивной слежке АНБ [61] и шифрованию, тогда как старые добрые силовые методы оставлялись более прямолинейным спецслужбам и полуприватным милитаристским организациям. Иракцы учились у всех подряд, и Рахман — не в последнюю очередь. В его лице мир получил высококлассного и эффективного убийцу.
Сначала его направили в Стамбул, где он безупречно справлялся со своими обязанностями, формируя законспирированные автономные ячейки, а затем выполнял схожие задачи в Австрии и Швеции.
За долгие годы добровольного изгнания он научился ценить блага и удовольствия Запада. Будь его воля, он бы никогда не вернулся в Ирак, где никто не мог чувствовать себя в безопасности, а нищета и инфляция достигли таких масштабов, что месячной зарплаты едва хватало на один обед. Школьники были вынуждены проводить каникулы в военных лагерях, и половина из них осенью не возвращалась за парты. Все больше детей оказывались втянуты в проституцию, продавалось и покупалось абсолютно всё. Жители доносили друг на друга, и каждый, кто мог себе позволить, ходил с оружием. Таковы были реалии.
Если смотреть на вещи трезво, международная блокада Ирака несла за это лишь малую долю ответственности, тогда как львиная доля вины лежала на жестокости и беспредельном цинизме Саддама Хусейна. Но Рахман душил в зародыше любые мысли о брезгливости и беспрекословно исполнял приказы своего руководства. Только это избавляло его от необходимости возвращаться на родину.
В начале 1990 года один из агентов Рахмана перехватил сведения, которые показались весьма многообещающими.
Рахман уже три года безбедно жил в Австрии в собственном таунхаусе с новой женой, которая ждала ребенка, когда один из его палестинских контактов в Израиле сообщил, что израильтяне используют аэропорт Схипхол под Амстердамом для транзитной посадки особых грузовых самолетов авиакомпании «Эль-Аль». Самолеты перевозили грузы спецназначения, прибрать к рукам которые очень хотели как иракцы, так и другие его ближневосточные партнеры.
Эта информация и привела его в Нидерланды. И хотя после многомесячной слежки Рахман так и не выполнил задание, ему разрешили остаться в Бенелюксе, чья знаменитая либеральность часто привлекала противников режима Саддама Хусейна.
Теперь он жил в южном пригороде Амстердама, работая на вольных хлебах со многими ближневосточными клиентами. У него в подчинении было пять человек, не имевших никакого отношения к официальному посольству, симпатичная голландская жена и новорожденный ребенок, и все это его вполне устраивало. Голландия была свободной и тихой страной, ради которой стоило тайно сбежать из Вены от прежней семьи — точно так же, как до этого он бросал свои иракские, турецкие и шведские семьи.
Он вознамерился обосноваться в Голландии насовсем, и не прошло и полугода, как он уже сносно изъяснялся по-голландски — во всяком случае, гораздо лучше, чем в свое время по-немецки в Вене, по-шведски в Стокгольме или по-турецки в Стамбуле.
Жена влюбилась в его суровую внешность и ловкие руки. Она любила его и во всем ему угождала. Она была независимой женщиной, рядом с которой он порой чувствовал себя обычным человеком. Он души не чаял в сыне и жил как добропорядочный голландец.
Рахман был образцом в своем деле. Он действовал быстро, вел безупречную двойную жизнь и никогда ни перед чем не колебался. По крайней мере, именно такое впечатление он производил на своих связных.
Его поношенная и безвкусная рабочая одежда служила лишь маскировкой, благодаря которой в глазах большинства европейцев он сливался с толпой прочих выходцев с Ближнего Востока — они ведь и китайца от японца отличить не могут. Но у себя дома Рахман одевался со вкусом, был обходителен, и все соседи по улице, включая собственную жену, знали его исключительно как приятного и успешного предпринимателя, торгующего тканями и благовониями из Персии.
Лишь однажды он едва не погорел. Какой-то чиновник в ресторане обратился к нему так, что его истинное лицо чуть не раскрылось. Больше этот идиот глупостей не делал, а Рахман благополучно переждал бурю, укрепил доверие жены и продолжил заниматься своими делами.
Все шло своим чередом, пока от де Виреса не исходила эта дурацкая, безумная затея с саботажем компании «Кью-Петрол». Мало того что идея была глупой, так еще и хлопот с ней не оберешься. Слишком много неизвестных и чересчур много усилий ради сомнительного результата, даже если бы все прошло без сучка и задоринки — чего никогда не случалось, стоило посторонним влезть в его дела.
«Я и мой брат против кузена, я и кузен против соседа, я и сосед против всего мира». Таков был кодекс Рахмана, и человеку вроде Марка Франкена де Виреса в нем места не находилось. Рахман ненавидел де Виреса еще до того, как они начали плотно сотрудничать. И дело было даже не в том, что де Вирес оказывал разным правительствам теневые услуги в обмен на контракты на поставку сырья — большинство мерзавцев, с которыми имел дело Рахман, поступали так же. Его бесило то, насколько бестолковыми были идеи де Виреса; сам Рахман ни за что не стал бы претворять их в жизнь. Наказание за провал в их кругах было слишком суровым.
Для Рахмана де Вирес был тараканом, паразитом без убеждений, никчемным побочным продуктом низшей касты человечества. Как только эта дурацкая работа завершится, он позаботится о том, чтобы де Вирес больше никогда не вставал у него на пути.
А пока приходилось играть по правилам.
  
А началось все с того, что франко-бельгийский бизнесмен Констанд де Вере был пойман на севере Ирака как бездомный пес вместе с прочими прихвостнями ЦРУ. И вместо того чтобы пустить бедолаге пулю в затылок, Истихбарат — иракская военная разведка — вышла на его нечистоплотного братца, Марка де Виреса, и потребовала от него услугу в обмен на жизнь брата. Задачу, которую до этого не смогли решить куда более компетентные люди, включая самого Рахмана.