И она поблагодарила богов (ЛП)
Да, любовь. Вторая душа человечества.
Слезы застилали глаза Никки, а мысли летели своим чередом. Она подумала, что человек, которого она полюбила, так никогда об этом и не узнает. И хотя это чувство жило в ней с самой первой их встречи, только сейчас — каждой клеточкой, каждым вдохом, всеми мыслями и инстинктами — она осознала, чем оно было.
Это была любовь.
Тогда она до предела напрягла икроножные мышцы и подалась назад на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы скотч немного ослаб.
Дети резвились на площадке уже часа два. Воспитатели ненадолго уводили их перекусить и попить, и теперь они вернулись к играм.
— Не деритесь, Кес и Диана! — Высокий силуэт приблизился к песочнице и опустился на ее край. «Она села покурить», — догадалась Никки, уловив едва различимый щелчок зажигалки.
— Прекрати, Кес! Если не оставишь Диану в покое, марш из песочницы! Иди поиграй вон там, возле телефонной будки. Там тоже есть песок, — прикрикнула воспитательница.
— Ну нет! — выкрикнул мальчик.
«Да, да! — мысленно умоляла его Никки. — Пожалуйста, маленький Кес, иди поиграй сюда!»
Они еще немного поспорили, но воспитательница осталась непреклонна, и в итоге Кес с громким ревом побежал к будке. Он в сердцах пнул податливую фанерную обшивку и тяжело плюхнулся на землю, прислонившись спиной к будке. — Это не я начал, это она, а воспитательница все врет, и вообще... — бубнил он под нос. Его плюшевое пальтецо прижалось к стеклу всего в двадцати сантиметрах от ее предплечья.
Никки набрала в легкие воздуха и пискнула из последних сил, но мальчик ничего не услышал. Он ожесточенно колотил по земле лопаткой, сгребая песок в кучи, словно наказывая его за какую-то обиду, толкался спиной в стенку будки и без умолку бубнил себе под нос.
Мальчишеское упрямство способно преодолеть любые преграды в этой жизни. И саму жизнь, к несчастью, тоже.
У Никки на миг закружилась голова, она была готова сдаться.
Сделав глубокий вдох, насколько это было возможно, она ухватилась за последнюю спасительную мысль.
Несмотря на онемение мышц малого таза и общее обезвоживание, она мобилизовала все оставшиеся силы на то единственное действие, которое еще могла совершить.
Она долго тужилась, пока наконец с чувством блаженного облегчения не ощутила, как ее зажатые в паху пальцы наливаются теплом и влагой. Когда струя пробилась наружу, казалось, она не иссякнет еще долго.
Закончив, она опустила взгляд на темный ручеек под собой, который медленно выползал из-под края будки и тек прямо под плюшевое пальтецо мальчика, увлеченно продолжавшего свои раскопки.
Воспитательница затушила сигарету о бортик песочницы и поднялась на ноги. — Ну все, ребята, собираемся и идем в группу! — скомандовала она.
Никки почувствовала, как в ней угасает последняя надежда.
Но Кес продолжал сидеть на месте.
— Иди сюда, Кес! Все уже ушли! — крикнула воспитательница, сделав несколько шагов в его сторону.
Он упорно игнорировал ее.
— КОМУ СКАЗАЛА, ИДИ СЮДА!
— Не пойду, я строю замок! Тут песок классный, мокрый совсем! — Судя по его заливистому смеху, он зачерпнул горсть сырой грязи под собой и швырнул ее в Диану и воспитательницу.
Реакция последовала незамедлительно. Огромный расплывчатый силуэт за разбитым стеклом будки ринулся к мальчику, рывком поднял его на ноги и принялся трясти. — Хватит пакостить, несносный мальчишка! Да у тебя все штаны сзади мокрые! Ну почему с тобой вечно одни неприятности, Кес?
Тут она осеклась.
Глава 34
Рахман — а это было лишь одно из его многочисленных вымышленных имен — родился в маленькой деревушке в самой глубине страны, а вовсе не в Чамчамале, как значилось в его досье. Нет, Рахман происходил из глухого местечка в центральной части Ирака, где до самого горизонта простирались поросшие кустарником степи, разведение коз и земледелие служили единственным источником дохода, а люди были настолько простодушны, что и помыслить не могли о другой жизни.
Там он и вырос, окруженный безграничной любовью родителей. Для Рахмана ничего не жалели, и отец с матерью каждый день молили Аллаха о том, чтобы судьба их сына затмила судьбы всех остальных. Они обожали его, гордились им, во всем себе отказывали и в конце концов отправили учиться в военное училище в надежде, что Саддам Хусейн и его верные соратники однажды заметят этого статного, сильного и целеустремленного юношу. Так оно впоследствии и вышло.
Рахмана без конца испытывали, взвешивали и оценивали, и каждый раз он оказывался на высоте. На его свадьбу приехали многие офицеры, обучавшие его в училище, и кузина Рахмана, юная пастушка, ставшая его первой женой, отродясь не видела столько орденов и медалей. В ее глазах светилось восхищение и гордость, и счастье улыбалось ей.
Впрочем, мужа она с тех пор видела редко.
Рахман учился, подчинялся приказам и всегда оказывался там, где мог принести наибольшую пользу. Голова у него соображала неплохо, по крайней мере, к языкам он был способен, схватывал информацию на лету и умел систематизировать материалы, хотя сам не всегда до конца понимал их суть — о чем никто, впрочем, не догадывался. Начальство было им столь довольно, что его перевели в спецслужбы, что в определенной степени расширило его кругозор.
Одной из его специализаций стало биологическое оружие.
Сибирская язва — инфекционное заболевание, поражающее кожу, легкие и кишечник и вызывающее резкое увеличение селезенки. Заражаются ею преимущественно травоядные животные через корм, и болезнь считается смертельно опасной, хотя при своевременном вмешательстве поддается лечению антибиотиками и сывороткой.
Еще во время Второй мировой войны англичане поняли, что сибирская язва может стать эффективным оружием, и необитаемый остров Грюинард у северо-западного побережья Шотландии вскоре стал полигоном для сорока трех испытаний. К счастью, никто так и не рискнул взять на себя ответственность за боевое применение смертоносных бактерий, способных за сущие гроши опустошить квадратный километр территории. Спустя сорок лет после экспериментов споры сибирской язвы все еще обнаруживались на пустошах Грюинарда, и остров пришлось обильно заливать дезинфицирующим соляным раствором, прежде чем туда снова разрешили завезти овец.
Эта история впервые приоткрыла для Рахмана завесу над завораживающей разрушительной силой бактериологического и химического оружия, хотя само по себе это изобретение было отнюдь не новым. Еще много веков назад практиковалось ведение бактериологической войны, когда в осажденные города забрасывали трупы умерших, к примеру, от оспы, предоставляя болезни довершить дело. Если бы индейцы знали подобные исторические примеры, они ни за что не приняли бы красивые одеяла, которые им так щедро дарили англичане. Одеяла были заражены оспой, что привело к колоссальной смертности.
Рахман поражался тому, как просто все устроено, и, несмотря на ограниченность своего ума, увлеченно изучал пределы выносливости человеческого организма. Это вылилось в пытки, убийства, частые поездки на рефрижераторах, усыпление жертв рогипнолом, выжигание роговицы дихлордиметилсульфидом [59] и эксперименты с бактерией clostridium perfringens, которая вызывала газовую гангрену тканей и практически не поддавалась лечению иначе как ампутацией [60].
Так потихоньку все и шло, пока Мухабарат — иракская служба внутренней безопасности — не перевела Рахмана в центральный аппарат, поручив ему применить свои специфические знания на благо государства.
Однако смерть утомляет, и через несколько лет, хочет он того или нет, Рахману все это опротивело. В одночасье он с благословения начальства удалился в отпуск в родную деревню, пока коллеги в управлении решали, какую новую задачу ему поручить. Он ласкал жену, которая снова забеременела, играл с детьми и крыл крышу дома жестью. Его постоянно одолевали сомнения насчет будущего. Он не знал покоя.