И она поблагодарила богов (ЛП)

Он был пустым местом. Ничтожеством, о котором и говорить-то не стоило. Просто карикатурное отребье, обладавшее в этой жизни лишь одним-единственным искупающим качеством.
Он был отцом Никки.
В тени такого родителя Никки и ее смуглые братья и сестры начинали свой путь на предпоследней ступени жизни, всего в паре сотен метров от оживленных пешеходных улиц Амстердама.
На их улице не было ни турок, ни африканцев, ни немцев, и только суринамцы [3] стояли на социальной лестнице еще ниже них. Суринамцы да еще преступники — те, хоть и находились на самом дне иерархии независимо от расы, зато отличались крепкой сплоченностью и отчаянным отношением к жизни и ко всему, что она могла им преподнести.
  
Никки Ландсаат была типичной полукровкой, с избытком унаследовавшей как великолепные зубы и широкие ноздри матери-молукканки, так и надменные черты лица и высокий рост отца. Ни белая, ни цветная, она пребывала в этническом вакууме. При иных обстоятельствах это могло бы стать преимуществом на подиумах модных домов Парижа или Нью-Йорка, но здесь, в лабиринте узких улочек Амстердама, куда ее забросили судьба и давние случайности, приносило одни лишь неприятности.
Никки была далеко не дурнушкой, скорее даже наоборот. В подростковом возрасте вокруг нее постоянно крутились стайки парней, бросавших на нее любопытные взгляды, пусть даже она и отличалась от других девчонок своими взбалмошными тирадами, пружинящей, прыгающей походкой и неуловимой мимикой, в которой сквозили беззаботность и дуновение далеких южных краев.
Но по-настоящему Никки выделялась другим, и именно это сбивало парней с толку и в конце концов заставляло их нехотя, но окончательно отступить, — ее полнейшее равнодушие к чужим мечтам и всесильным страстям.
Она была словно отдельный мир в общем пейзаже.
Но Никки было все равно. Она шла своей дорогой. Не обращая внимания на безразличие братьев и сестер и вечно шаткое перемирие родителей, она нашла себе убежище в детской комнате, среди книг и вырезок, подальше от царившего в доме бесцеремонного хаоса. Там она и проводила все время. Сначала читала и грезила, потом тихонько блуждала в мерцающем свете компьютерного монитора, погруженная в бескрайний океан интернета, откуда с виртуозной легкостью черпала информацию. Ее завораживали открывающиеся возможности — сама вероятность этих возможностей.
Никки была удивительным исключением в этом убогом доме, чьи стены насквозь пропитались духом кастовой обособленности и запахами вечно бурлящего на плите варева. Она была одиночкой в этом крикливом, пестром этническом хаосе.
Такой уж была Никки. Единственная в семье, она еще со школьных времен использовала девичью фамилию своей бабушки в качестве второго имени. Ей не хотелось зваться де Йонг, как ее отец.
И это тоже создавало дистанцию.
— Я буду жить здесь, пока не закончу учебу и не найду работу, — твердо заявила она в день поступления. И все соседи по подъезду стали смотреть на нее косо.
До тех пор самым образованным человеком здесь считался старый индонезиец с четвертого этажа, который в 1941 году поступил в ученики к портному-еврею. Когда его мастер сгинул в концлагерях, обучение закончилось, толком и не начавшись. Ученику портного, умевшему лишь пришивать пуговицы, даже в те времена не светило большого будущего в этом ремесле.
Возражения отца Никки не стали неожиданностью — он никогда не питал амбиций насчет будущего своих детей, но Никки пошла наперекор. — Если я начну сама себя содержать до того, как доучусь, то кончу так же, как мои братья и сестры, — отрезала она.
В ответ разразился настоящий адский скандал. Ей заявили: либо она платит за жилье, либо выметается. В конце концов спор, как и следовало ожидать, разрешился тем, что она согласилась отдавать часть денег на квартплату — этой суммы, за вычетом нескольких центов, как раз хватало ее отцу на лишнюю бутылку женевера [4] в неделю.
Все это казалось вполне логичным, но в то же время таило в себе парадокс. Он заключался в том, что, оставаясь в этом гетто до победного конца, Никки нашла самый верный способ выбраться оттуда навсегда. А уйти ей было просто необходимо.
Лет десять назад счастье казалось вполне осязаемым. И пусть семья всегда ютилась в этом ветхом доме, дети ходили чистыми и опрятными, а будущего ждали с радостью. Так продолжалось до тех пор, пока отца не поймали на краже в лавке, где он работал. Счастье было так близко — пока его не уволили, после чего он покатился по наклонной.
А затем потянулись годы безрадостных ночей в объятиях матери, в то время как за стеной это чудовище покушалось на малышей. Судорожные пинки в ответ на грубые волосатые руки, пытавшиеся притащить ее к себе. Одинокий, изнурительный труд, прерываемый ночной работой, и постоянное бегство в собственные мысли. Бесконечная подготовка к экзаменам на фоне взаимной, привычной ненависти родителей, бескультурья младших братьев и сестер, их постепенного отупения и жалкой готовности смириться со своим положением на самом дне. В тени бессмысленного шума и примитивного вещизма.
Все эти годы она в одиночку строила свое будущее.
И вот свершилось! Она наконец-то окончила учебу. Ее переполняла гордость за экзаменационные оценки, заставившие ее более благополучных сокурсников по бизнес-школе зеленеть от зависти. Раз и навсегда она вышла из тени их пренебрежения. Она, Никки. Полукровка, которую еще никто никогда не целовал.
Теперь она хотела убраться отсюда.
Брат Никки, Хенк, был вором, причем весьма неутомимым.
Его угодья простирались до самых вилл в Веспе, и ни один турист с раскрытой сумкой или оттопыренным задним карманом не мог надеяться пройти мимо него безнаказанно.
Он был любимчиком отца. Волевой подбородок, высокий рост, светлые волосы. Говорить он умел прямо как диктор на телеканале АВРО. И природа наделила его удивительно ловкими руками, которые успели облапать немало женских грудей по всему городу.
Хенк не питал никаких иллюзий и слыхом не слыхивал о таких нежных вещах, как любовь, чувства или романтика. Когда в десятилетнем возрасте он нашел альбом со стихами Никки, то просто выдрал из него страницы и раздал ребятам со всей округи. Никки тогда его побила, но толку-то. Они с Хенком всегда жили в совершенно разных мирах.
— Проваливай, жираф! — орал он ей, вываливая краденое на стол перед сияющим от радости отцом. — Свали отсюда, грязная сука! Вали, фригидная стерва! Пошла вон, книжная гнида! — рычал он, если ему казалось, что в глазах Никки промелькнуло осуждение.
Хенк так ничего и не понял: на самом деле Никки только радовалась, когда он возвращался домой с набитой спортивной сумкой. Ведь это было единственное время, когда место перед телевизором пустовало.
И вот в один из таких дней кое-что произошло.
Экзамены только-только закончились, учебники по маркетингу отправились на полку, конспекты — в ящик стола, а голова у нее все еще шла кругом. Хенк как раз завалился домой с очередной добычей, так что в эту минуту пульт от телевизора был ее самым лучшим другом.
Она впитывала звуки и картинки. Незнакомые люди, которые не испытывали к ней ни малейшего презрения, улыбались ей с экрана.
Главная сила телевидения.
Вот так, не отрываясь от экрана, она впервые и увидела человека, которому суждено было изменить всю ее жизнь.
Дикторша привычным жестом перебрала листки на столе. — Бизнесмен Петер де Бур, разоривший на прошлой неделе компанию «Ван Ниувкоп Холдингс» в Эйндховене, незадолго до полуночи подвергся нападению перед собственным домом! — лаконично сообщила она. Картинка за ее спиной сменилась с портрета главного героя дня на снимок роскошной массивной входной двери, у которой все и произошло. — Злоумышленник, который в течение дня неоднократно бросал камни в окна дома Петера де Бура в центре Харлема, был обезврежен случайными прохожими в тот самый момент, когда собирался нанести финансисту удар похожим на мачете ножом прямо у порога его дома.