И она поблагодарила богов (ЛП)

Не обращая внимания на прохожих, они погнали их троих впереди себя по переулкам, пересекающим каналы. «Как легко бесследно исчезнуть», — подумал Петер, вспомнив участь Маттейса Бергфельда.
Площадь Ватерлооплейн предстала перед ними черной и пустынной. — Алоха [63], Франк! — крикнул какой-то разодетый суринамский сутенер из своей шикарной американской тачки на другой стороне площади, но Франк даже не повернул головы. Шок все еще туманил его сознание.
  
Дождь утихал, неоновые блики расплывались на асфальте. Черная машина ждала их под деревом. Всех троих втиснули на заднее сиденье под взглядами группки подростков, наблюдавших за сценой так, словно снималось кино.
  
Глава 40
 
Свет от Гроте Керк венцом лежал над площадью, отбрасывая в комнату чистые серые контуры. Тень легла длинной полосой, когда Рин выпрямился и взял конверт, лежавший на комоде.
Он долго сидел в темной комнате, погруженный в свои мысли.
Попытка свести все к единому знаменателю истерзала его душу, пробудив тысячи воспоминаний и чувств, накопившихся за долгие годы.
Петер попросил прощения и подарил ему дело всей своей жизни. И пусть такой жест наверняка налагал определенные обязательства и требовал ответных услуг, все должно было уладиться. Так что, если не считать его редеющей лысеющей макушки, дела шли на лад.
Он достал фотографию и всмотрелся в гордые черты и расправленные плечи мужчины на снимке. Как сильно изменился бы мир, если бы Виллем тен Хаген был его отцом и вернулся тогда домой.
«Посмотрите, как я счастлив!» — казалось, излучал высокий мужчина на фото с почти детской наивностью во взгляде. «Посмотрите на мое богатство и мою силу!» Позади него с одной стороны от причала высился густой мангровый лес, а с другой теснились деревянные суда. Ближе всего к берегу стояли баржи, за ними возвышался величественный, хоть и слегка изъеденный шашелем [64] грузовой бот «Баньяк Багус», а впереди всех — главное украшение этой флотилии, яхта «Мари», великолепное свидетельство того, как высоко он ценил женщину, которая, предупредив всего за день, бросила его, предав сильнее всех.
Рин поднялся, пересек лестничную площадку и вошел в комнату матери. Там лежала она — женщина мечты обманутого Виллема тен Хагена, беспокойно ворочаясь в полузабытьи.
Он склонился над ней: — Петер был жертвой, — прошептал он. — Такой же жертвой, как и я. Это ты во всем виновата, ты сломала жизнь всем остальным.
Она с трудом открыла глаза, мутные и с желтоватым отливом. Это была печать приближающейся смерти, и с каждым днем ее следы проступали все отчетливее.
— Разве я не прав? — спросил он, не ожидая ответа. Вся жизнь Мари тен Хаген состояла из измен, предательств и двойной игры, расходившихся ядовитыми кругами по воде и погубивших многих — в этом не было сомнений. Она скрывала правду о гибели родителей Петера и бросила собственного сына, когда тот больше всего на свете нуждался в поддержке. Нет, отвечать ей было не обязательно.
— Это ведь ты довела Келли до самоубийства, мама?
Вместо ответа она закрыла глаза и долго лежала, поджав губы. И тут он заметил ее — упрямую слезу, скопившуюся в уголке глаза и медленно покатившуюся к губам.
Возникло искушение счесть это знаком. Знаком к удару. Дать волю гневу. Позволить обиде и всем упущенным годам направить руку для решающего удара.
Вместо этого он утер ее слезу.
— Сегодня Петер назвал меня своим братом, — сказал он. — Он подарил мне свою фирму и сейчас едет сюда, чтобы все обсудить. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Она медленно покачала головой.
— Он назвал меня братом, но это не значит, что я признаю своим отцом Яапа де Бура, понимаешь? Не признаю!
Он вложил фотографию в ее исхудавшую руку, но она даже не взглянула на снимок — разумеется, нет.
— Человек умирает дважды! — Он забрал снимок Виллема тен Хагена обратно. — Вторая смерть наступает тогда, когда человека забывают. — Он нежно посмотрел на фотографию светловолосого мужчины на фоне лодок в мангровом болоте. — Пока я жив, Виллем тен Хаген не умрет во второй раз, понимаешь? О нем я всегда мечтал. Надеялся, что в один прекрасный день он вернется из тумана забвения. Он мой отец. Тот самый человек, который любил тебя и утонул по дороге к нам.
— Рин... — В её глазах читалась мольба о прощении, но он проигнорировал этот взгляд.
— Говори же! Какое отношение ты имеешь к самоубийству Келли де Бур?
Она сжала одеяло и заворочалась в постели: — Никакого... Я просто подстроила так, чтобы она нашла мои дневники. Подбросила их, пока еще могла хоть немного ходить. — Последние слова она вытолкнула из себя прерывисто, колотя кулаками по бедрам.
От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.
— Не смейте отсылать меня отсюда, слышишь, Рин? Я хочу умереть, вы с Петером мне обещали.
Он отвернулся от проклятий, которые посыпались из ее уст. Отвернулся от ног, бьющихся под простыней, и от рук, колотящих по скошенной стене мансарды.
— Тогда я сама это сделаю! — закричала она, точно обиженный ребенок. Но видя, что это не действует, в конце концов замолкла.
Теперь завеса тайны была сорвана. Она сама подкинула дневники, чтобы их нашла Келли де Бур, и весь каркас этой драмы обнажился. Все роли были расписаны.
Рин повернулся к ней, чувствуя странное спокойствие во всем теле — спокойствие, которое тут же сменилось приступом тошноты.
Она уже сидела в постели, засунув руку в рот, а белые таблетки сыпались сквозь ее пальцы в складки ночной рубашки. Никогда еще он не видел у нее таких расширенных, полных отчаяния глаз.
— Какого черта! — крикнул он и ударил ее по руке, отчего таблетки брызнули во все стороны, точно первые снежинки в небе. Он бросился вперед, крепко обхватил ее лицо и разжал челюсти — кашица из размокших таблеток потекла по подбородку.
Она закашлялась и захрипела, задыхаясь. Изрыгая проклятия, она откинулась назад, пока он выдвигал верхний ящик тумбочки.
Час истины пробил. Узкий ящик был доверху забит коричневыми пузырьками с лекарствами.
— Значит, ты в любой момент могла сделать это сама, — прошипел он.
Так оно и было. Годами она манипулировала Петером, цепляясь за жизнь, а когда силы иссякли, стала шантажировать его своей смертью. А лишившись и этого рычага, обратила свои мольбы к Рину, взывая к святым чувствам материнства.
— Ну так жри их! — Он сгреб пальцами кашицу, которую она выплюнула, и размазал по ее рту. — Давай же, жри!
Он отпустил ее лицо, только когда она снова зашлась в кашле, и предоставил ее самой себе. Ему было абсолютно все равно, он не чувствовал никакой ответственности. У него даже слез не нашлось, чтобы поплакать вместе с ней.
— Я хочу все объяснить, Рин, — всхлипнула она.
— Ну попробуй.
— Я копила эти таблетки очень долго, но в ящике они лежат недавно. Они хранились вон там. — Она указала на подоконник.
Он поднялся и залез рукой под деревянный подоконник. Все верно: там была полость. Небольшая, но вполне достаточная.
— Я переложила их в ящик совсем недавно. Туда ведь все равно никто не заглядывал.
— Я не об этом спрашиваю. Расскажи про Келли.
Его резкие слова подействовали как пощечина, но она совладала с собой, утерла рот и посмотрел на него, словно проверяя, не собирается ли он снова размазать эту гадость по ее лицу.
— Келли ничего не знала о нашей старой связи с Петером. — Его мать уставилась на тускло освещенные черепичные крыши собора, словно пытаясь разглядеть прошлое в танце теней. — Петер замел все следы, но Келли все равно относилась ко мне как к пустому месту. Клянусь тебе, я не давала повода для вражды, но само мое присутствие и моя немощь раздражали ее. Она убирала мои туалетные принадлежности, отменяла приход прислуги, так что мне приходилось выживать на свои скромные запасы. Когда Петер был по уши в работе, я могла сидеть без крошки хлеба по нескольку дней. Поверь мне.