И она поблагодарила богов (ЛП)

Тут она вспомнила про следы на шее и прикрылась руками.
Петер подошел ближе, ее дыхание стало прерывистым. Он коснулся ее бедра, и она задышала еще глубже.
Когда она впустила его в себя, ее тело на миг выгнулось в смеси испуга и изумления, а затем она без остатка отдалась его ласкам и движениям. Все это время она не отводила от него взгляда.
Эти глаза были самим воплощением страсти. Темные, глубокие, жаждущие. Ничто не могло сравниться с чувством, которое они в нем рождали, и ничто не должно было разлучить его с этим источником всепоглощающего блаженства.
  
Петер знал это, знала и она.
После ее изумленного, полного восторга крика, перешедшего в тихий сквозь слезы смех, а затем в сон, Петер долго смотрел на нее. На ее высокий лоб, на чуть подрагивающие темные ресницы, на грудь, мерно вздымающуюся при каждом тихом вдохе.
Петер нашел душевую кабину за поцарапанной стиральной машиной, заваленной горой грязного белья всех видов и размеров. Это было малопривлекательное, покрытое потеками и изношенное сооружение из оргстекла с потрескавшейся тусклой плиткой — бесконечно далекое от той райской красоты, из которой он только что выбрался.
Он намыливался медленнее обычного, погруженный в свои мысли, пока мыльная пена уходила в сливное отверстие.
Задача стояла простая: нужно было попытаться мыслить здраво.
Объективно говоря, сомневаться было не в чем. Никки умна, красива и любит его — чего еще желать? Но даже при всей этой идеальности вопрос о том, правильно ли они поступают, все еще витал в воздухе.
Он улыбнулся, когда дверь в ванную приоткрылась и снаружи кабины обрисовался силуэт. Все сомнения тут же сошли с него, как мыльная пена с кожи.
С бешено колотящимся сердцем он распахнул дверцу, готовый заключить ее в объятия, и нос к носу столкнулся с темнокожим парнем лет двадцати пяти в кожаной шапочке. Тот вытаращил на него глаза, сверкая белозубой улыбкой от не меньшего изумления.
— Какого черта! — выпалил парень.
Петер инстинктивно замахнулся, но сдержался. — Ты брат Никки? — спросил он, несмотря на очевидную генетическую невозможность этого.
Изумленная ухмылка парня стала еще шире. — Брат? — Он беззастенчиво уставился на свисающее достоинство Петера. — А где Никки? — спросил он.
— Она в спальне, но не думаю, что тебе стоит сейчас ее беспокоить.
— Я не брат Никки, я Диди, — ответил тот, не отводя диковатого взгляда. — Передай ей, что Хенк рвет и мечет из-за истории с их отцом. И Франк с ним. — Голос его звучал отрывисто.
С этими словами он испарился.
— Запри за собой дверь! — крикнул Петер, когда хлопнула задняя дверь.
Она протянула к нему руки и привлекла к себе: — Я уснула? — спросила она, все еще разгоряченная и влажная.
Он кивнул и пересказал ей визит и слова Диди.
Она уставилась в потолок и вдруг рассмеялась: — Ну и сюрприз ждал Диди. — Ее длинные нежные пальцы погладили его по щеке и сомкнулись на затылке. — Бедный Диди, он ведь влюблен в меня. Давно мечтал лишить меня невинности, но я берегла себя для тебя. — Она приподняла лицо и приоткрыла губы, и поцелуй вышел прохладным, нежным и живительным, как сама весна. Все закружилось в вихре: робкие надежды, дерзкие мечты и два тела, слившиеся в объятиях более искренних, смелых и самозабвенных, чем они могли себе представить.
На мгновение она замерла, словно пораженная внезапной мыслью. — Как мне понять, кто я без тебя? — Это был не вопрос, скорее размышление. Ее сосредоточенный взгляд приковал его к месту. Она не отводила глаз, пока они любили друг друга во второй раз, и лишь потом, полежав в его объятиях, закрыла глаза и тихонько рассмеялась.
Он не спрашивал причин, но она все равно ответила:
— Я вспомнила про самца бонеллии.
— Самца бонеллии?
— Это такой червь. Самец живет и растет во рту у самки, пока не достигнет половой зрелости, а потом выбирается наружу и спаривается с ней.
Она снова рассмеялась.
В голове у него всплыли слова Магды Баккер. Чистая правда: у Никки действительно было весьма своеобразное мышление. — Ты знаешь много странных вещей, Никки, но я искренне надеюсь, что не моя внешность натолкнула тебя на сравнение с этим червем.
Она прижала руки к груди и покачала головой. Кажется, она даже слегка покраснела.
Он улыбнулся: — А я читал, что у некоторых глубоководных удильщиков самцы настолько крошечные, что от них остаются только яички, приросшие к самке. Слышала о таких?
Ее смех зазвенел, напоминая разноголосый птичий хор. Она прижалась к нему, положив руку на грудь, и уставилась в окно на темнеющее вечернее небо с красноватыми отблесками неоновых огней.
Некоторое время она лежала так — с мечтательным взглядом, и ее дыхание становилось все более ровным.
— О чем ты думаешь? — спросил он на этот раз.
— Я мечтаю о том, как буду лежать в твоей постели в твоем красивом доме в Харлеме и смотреть поверх собора... — Она приподняла брови. — Вверх, на ревнивые полосы света, прочертившие расступившиеся утренние облака на востоке.
«Завистливые полосы»! Петер задумался. — Это из Шекспира? — спросил он.
Она не кивнула, но это действительно был он.
— Ты видишь это, Петер? Слышишь звон колоколов?
Она была прелестна.
— Я вижу только твои глаза, Никки. И слышу не колокола собора, а оркестр гамелан, играющий на празднике. — Он коснулся пальцем пульсирующей точки на ее макушке. — Никки! Когда я думаю о нас, это происходит очень далеко от Харлема и здешней жизни.
— Обязательно в Индонезии.
— Да.
Ее теплое и сладкое дыхание сопровождало вопрос: — Ты отвезешь меня туда?
Он глубоко вздохнул. «Отвезешь меня туда?» — спросила она. Он погладил ее поясницу и влажную спину. Для него не было ничего желаннее, но как он мог? — Никки. Давай смотреть правде в глаза: я слишком стар для тебя.
Она оттолкнула его на расстояние вытянутой руки.
Он нежно посмотрел на нее: — Послушай, Никки. Тебе двадцать семь, а мне скоро пятьдесят.
— Как раз то что нужно.
Он покачал было головой, но она приложила ладонь к его щеке, останавливая движение.
— Петер, это же чистая математика, понимаешь? Иосифу было двадцать два года, а Марии — четырнадцать. Разве можно сказать, что это был плохой союз? — Она убрала руку. — А теперь получается, что тебе сорок девять, а мне двадцать семь. И если немного экстраполировать, это идеально совпадает и в математическом, и в библейском смысле!
— Немного? Никки, по-моему, тебе стоит пересчитать заново, тут явно пропущено среднее пропорциональное.
Она крепче сжала его плечо. — Я объясню тебе подробнее в другой раз, — рассмеялась она. — Но мы суждены друг другу, Петер, и точка. Дукун на Сераме предсказал это еще до нашего рождения, так что не такой уж ты и старый.
«Дукун!» Это слово, некогда похороненное в памяти, отозвалось в нем неприятным эхом.
Она разгладила складку у него на лбу: — Давай уедем! Нас ничего не держит. Ты не виновен в гибели родителей, и никто никогда не обвинит тебя в смерти жены. Что мешает тебе прямо сейчас позвонить Марку де Виресу и сказать, чтобы он выпутывался сам?
Искушение было велико, но мимолетно. — Ты сама знаешь, что я не могу. Я должен думать о других.
— О ком?
— О многих. О Мари. О Рине. Я поступил с Рином крайне несправедливо. Я обязан довести это дело до конца.
Странно, но она не стала возражать. — Я думаю о Деннисе, племяннике де Виреса, — произнесла она помолчав.
— Да, о нем тоже.
— Как думаешь, он увидит отца снова, если мы доведем твою работу до конца?
— Мы?
Она кивнула.
— Не знаю.
— И никаких альтернатив? Мы не можем перевесить это на кого-то другого?
  
— На кого?
— На полицию? Или на людей из министерства иностранных дел, ЦРУ, кого-то в этом роде?
— Не думаю, что это поможет Рину или Деннису.
Она долго смотрела на него: — Ты ведь понимаешь, Петер, что теперь мы напарники?
— Напарники? — Это было пугающе старомодное, слишком доверительное слово. Сколько же брони ему придется сбросить с себя, прежде чем он сможет его принять.