Ювелиръ. 1809 (СИ)
Пока я машинально протирал бархоткой серебряную голову саламандры на набалдашнике трости, на окраине решалась судьба моей здешней «легенды». Ставки были высоки: либо я сохраню статус респектабельного мастера, либо, в случае трагического исхода, растеряю весь полученный авторитет перед Сперанским.
Внизу послышался шум открывающейся входной двери, заставив меня вздрогнуть. Следом по лестнице зазвучали шаги, будто кто-то волок наверх мешок с сырым песком.
Когда створки кабинета распахнулись, на пороге возник Федор Толстой. Измятый мундир покрывала корка подсохшей грязи, лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени. Амбре, ворвавшееся в комнату вместе с графом, представляло собой убойный купаж сгоревшего пороха и вчерашнего перегара — видимо, «Американец» успел принять допинг для успокоения, или же заливал стресс уже по факту.
Швырнув треуголку на диван, он прошел к столу и налил себе воды из графина. Стекло жалобно звякнуло о зубы, вода выплеснулась на сукно скатерти.
— Ну? — не выдержал я.
Осушив стакан залпом, Толстой с грохотом опустил его на столешницу и повернулся. В его взгляде была какая-то вымороженная пустота.
— Дышит твой француз, — прохрипел он, словно горло ему драли кошки. — И я дышу.
Воздух, застрявший в легких, наконец-то нашел выход. Невидимый пресс, плющивший грудную клетку последние несколько часов, ослабили хватку.
— Подробности?
Ввалившись в кресло и вытянув грязные сапоги, граф с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть налипшую паутину.
— Паскудно все, — буркнул он. — Туман такой, хоть ножом режь, холодина собачья… Секунданты с постными физиономиями гробовщиков, шаги отмеряют. Десять шагов. Убойная дистанция, на такой даже слепой не промахнется.
Он уставился в одну точку, заново прокручивая в голове события утра.
— А Чернышёв… сукин сын, стоит отдать ему должное. Держался как на плацу перед императором. Я, грешным делом, думал: сейчас вскинет ствол и влепит мне свинца промеж глаз. Плевать ему на твои дипломатические увертюры.
— Он выстрелил?
— Выстрелил, — кривая усмешка исказила губы Толстого. — Первым. Жребий, каналья, ему выпал.
Внутри меня что-то ухнуло вниз. Холодная испарина выступила на спине. Толстой сказал, что дышит Чернышев, но это не значит, что он не ранен смертельно.
— Поднимает пистолет. Вижу — черное жерло смотрит мне прямо в душу. Секунда… другая… Вечность прошла. А потом — бах!
Граф нервно дернул щекой, отгоняя фантомный звук выстрела.
— Пуля прошла… вот так, — он показал пальцами крошечный зазор, едва ли в вершок над макушкой. — Ветку с сосны срезала, как бритвой. Та шлепнулась рядом. Красиво, стервец, сработал. Театрально. Стоит, дымит стволом и смотрит на меня… со снисхождением. Мол, пользуйся, убогий, моей милостью.
— А ты?
Пальцы Толстого впились в подлокотники.
— А я… я стоял там, как оплеванный. Он подарил мне жизнь. Понимаешь, Гриша? Этот надушенный пижон швырнул мне жизнь, как кость собаке! И я обязан был…
Вскочив, он принялся мерить шагами кабинет, задевая стулья.
— Я поднял пистолет. Взял его лоб на мушку. Видел бы ты, как он изменился в лице… Побелел, как полотно, но с места — ни на дюйм. Ждал. Верил, что я выстрелю. И я хотел, видит Бог, как я хотел нажать! Указательный палец сам собой дергался, с крючком играл.
— Однако выстрела не последовало… Так?
— Не последовало, — он разозлился. — Твои проклятые слова в голове всплыли. Про честь. Про то, что стрелять в безоружного, который уже разрядил пистолет в воздух — это удел трусов… Тьфу. Опустил ствол и вогнал пулю в сугроб. У самых его лакированных штиблет. Грязью и снегом его обдало знатно. Хоть какое-то моральное удовлетворение.
Толстой замер у окна, глядя на серый петербургский пейзаж.
— Я крикнул ему: «Я удовлетворен. Но в следующий раз, сударь, цельтесь ниже. Шапка денег стоит».
— Реакция?
— Поклонился. Без слов. И направился к карете. Мы даже руки друг другу не подали. Разошлись.
Граф резко развернулся ко мне. В его взгляде злость мешалась с чудовищной усталостью человека, перегоревшего изнутри.
— Ты меня спеленал, мастер. Ты из честного поединка балаган устроил. Но… ладно. Жив он, и черт с ним. Я бы его убил. Точно убил бы. Либо гнил бы в Алексеевском равелине до скончания века.
Он безнадежно махнул рукой.
— Пусть катится в свой Париж. Пусть шаркает ножкой по паркетам. Но если я еще раз услышу от него хоть слово…
— Не услышишь, — уверенно произнес я, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. — Он урок усвоил. И ты, полагаю, тоже.
— Урок… — проворчал Толстой, кривясь, как от зубной боли. — Урок в том, что с вами, штатскими умниками, каши не сваришь. Вы все так запутаете, сплетете такую сеть, что и пострелять честно дворянину нельзя.
Он снова подошел к столу, плеснул воды, но пить не стал.
— Ладно. Дело сделано. Все целы, ты — миротворец, Сперанский будет в восторге. Пойду я. Напьюсь до положения риз. Имею полное моральное право. Ваня за меня побудет.
Он двинулся к выходу, тяжело ступая, но у самого порога задержался, не оборачиваясь.
— Гриша.
— Слушаю.
— Ты прав был. Стрелять в того, кто опустил оружие — это паскудство. Даже если напротив стоит такой франт, как Чернышёв.
Слова благодарности застряли у него в горле, но они и не требовались. Все понятно по интонации.
— Отоспись Федор Иванович. Завтра будет новый день.
Дверь за ним закрылась. Оставшись в одиночестве, я втянул носом воздух. В кабинете отчетливо пахло въедливой гарью сгоревшего пороха, но дышать мне стало определенно легче. Моя тонкая ювелирная работа с человеческими судьбами на этот раз удалась, и ни одна лишняя деталь не выпала из механизма истории. Думаю, я еще не раз повидаюсь с Чернышевым.
Когда «дуэльная лихорадка» спала, жизнь в «Саламандре» вошла в колею, напоминающую след от тяжелого осадного орудия. Титул Поставщика Двора работал лучше современной маркетинговой стратегии: бренд раскрутился. Городовые, едва завидев мой экипаж, ломали шапки, а чиновники в приказах, раньше смотревшие сквозь меня как через мутное стекло, теперь уважительно кивали. Клиентура повалила валом — купчихи, жаждущие заполучить безделушку «как у матушки-императрицы», несли ассигнации пачками, обеспечивая мне стабильный положительный баланс и отсутствие кассовых разрывов.
Однако главным маркером изменившегося статуса стала не выручка, а корреспонденция. Утренний визит личного курьера взбодрил лучше крепкого кофе. На плотной бумаге, источающей тонкий цветочный аромат, рукой Вдовствующей императрицы было начертано всего несколько строк, но весили они больше, чем весь золотой запас лавки:
«Рада слышать, что ваш последний „заказ“, касающийся чести двух достойных господ, выполнен столь изящно. Истинный мастер умеет и гранить камни, и сглаживать острые углы человеческих страстей. Храните этот талант, он вам пригодится».
Перечитав записку дважды, я задумчиво постучал пальцами по столешнице. Мария Федоровна знала. Ей были известны все переменные уравнения: дуэль, моя роль модератора, сделка с Толстым. Источник утечки оставался загадкой — то ли Сперанский доложил по команде, то ли у вдовствующей императрицы своя агентурная сеть, работающая эффективнее Третьего отделения, которого, впрочем, еще не создали. Этот монарший интерес вызывал смешанные чувства: льстил самолюбию и одновременно холодил разум. Я окончательно превратился в фигуру, за которой пристально наблюдают игроки высшей лиги.
Впрочем, почивать на лаврах и рефлексировать времени не было. Дверной колокольчик звякнул, впуская в мастерскую фигуру, абсолютно чуждую этому царству блеска и суеты. Монах, похожий на нахохлившегося ворона, замер у порога. Я как раз находился в зале, вел беседу с мадам Лавуазье.
— Мастер Григорий? — его бас заполнил помещение. — Вашего присутствия ожидают в Святейшем Синоде.
Неожиданно. На кой я там нужен? Вызов в Синод — это не приглашение на купеческое чаепитие с баранками. Одевшись строго, по-деловому, я прихватил трость и кивнул Ивану — молчаливую гору мышц от Толстого. Иван не задавал лишних вопросов, функционируя в режиме охранного дрона: следовал за мной тенью, и одного его вида хватало, чтобы окружающие переходили на шепот.