Ювелиръ. 1809 (СИ)

— Но… — Сперанский вздохнул, и гнев улетучился так же внезапно, как налетел. — Должен признать: вышло даже лучше. Загряжский — это водевиль. Толстой — это высокая драма. Если выживете после дуэли с ним… да еще и защищая имя Жозефины… В Париже вам будут целовать следы. В такую постановку никто не поверит — слишком велик риск.
Он перевел взгляд на меня.
— А вы, мастер… Вы влезли не в свое дело. Но раз уж вы здесь и оказались таким… прозорливым…
  
Подавшись вперед, Сперанский понизил голос:
— Дуэль состоится. Отмена вызовет подозрения. Чернышёв сыграет свою роль — благородного рыцаря. Но остается Толстой. — Его взгляд стал тяжелым. — Граф не в курсе сценария. Я не буду ему приказывать, он итак выполняет мой последний приказ, — тут он многозначительно посмотрел на меня, — максимально добросовестно, даже слишком. Для него этот спектакль будет хорошей встряской. И он прикончит Александра Ивановича, если вы не вмешаетесь. Вы, мастер, заварили эту кашу, втянув его в тонкую дипломатическую игру. Вам ее и расхлебывать. Да, вы сделали это невзначай, но это уже не имеет значения. Расхлебывайте.
— Каким образом?
— Методы меня не волнуют, — отрезал статс-секретарь. — Лгите, угрожайте, умоляйте. Сделайте так, чтобы завтра утром палец графа нажал на спуск, но пуля ушла куда угодно, кроме тела ротмистра.
Он резко встал, натягивая перчатки.
— У вас мало времени, Григорий Пантелеевич. Если Чернышёв погибнет — счет я предъявлю вам.
Кивнув ротмистру, Сперанский вышел. Вот так, сам того не ведая, я прикоснулся к государственной тайне.
Мы остались вдвоем. Чернышёв обессиленно осел в кресло, промокая лоб рукавом халата.
— Ну что, мастер? — прохрипел он. — Мы оба набедокурили. Но теперь мы повязаны одной веревкой.
Ответа не требовалось. Мои мысли уже переключились на следующую проблему. На «Американца».
— Я сделаю это.
Развернувшись, я зашагал к двери. Внизу ждал Воронцов. И мне предстояло подобрать слова, чтобы объяснить ему, почему мы должны солгать нашему другу.
Воронцов подскочил и направился ко мне. Он видел Сперанского, поэтому гадал как теперь сложились переговоры с учетом этого фактора. Покрытые инеем лошади нетерпеливо выбивали копытами дробь по мерзлой мостовой, выдыхая густые облака пара. Воронцов, зарывшись носом в воротник шубы, уселся в карету.
— Ну? — Голос хрипел.
Рухнув на сиденье, я спрятал руки в рукава. Адреналин, державший меня в кабинете ротмистра, отступил, меня накрывала волна отката.
— Договорились.
Воронцов уставился на меня, словно я заговорил на китайском.
— Договорились? С Чернышёвым? Гриша, у тебя горячка. Этот павлин скорее пустит себе пулю в лоб, чем пойдет на мировую с «лавочником». А там еще и Сперанский в эту историю влез, верно?
— Это не мировая, — я качнул головой. — Это сделка. Дуэль состоится. Но кровь не прольется. Он выстрелит в воздух.
Алексей присвистнул, выпуская облачко пара.
— Как ты его сломал? Шантаж?
— Политика, Леша. Как я и предполагал, достаточно объяснить ему последствия, который он и сам понимал. Ему просто нужен был посредник, который не уронит его чести и сможет закрыть проблему. Я просто разложил пасьянс: мертвый Толстой ему невыгоден, а живой, но униженный великодушием — трамплин для карьеры в Париже. Ты не смог его убедить, потому что он еще не осознавал масштаба проблемы. Ну и Сперанский вовремя заглянул на огонек.
— А он что?
— Он знал. Он все знал с самого начала и благословил этот цирк. Так что теперь у нас новая проблема, похуже прежней. Чернышёв свою роль сыграет. А вот Федор…
Лицо Алексея потемнело.
— Федор у себя на Фонтанке. Я заезжал к нему перед тем, как ждать тебя. Там все скверно, Гриша. Вместо пьяного угара и битья посуды — тишина. Сидит, пистолеты чистит. Молчит. Хуже не придумаешь. Он настроился убивать.
— На Фонтанку, — скомандовал я кучеру.
В квартире графа Толстого царил неестественный, пугающий порядок. Все лишнее убрано, поверхности чисты. На столе — пара дуэльных пистолетов, пороховница и горсть пуль. Алтарь войны.
Хозяин квартиры сидел к нам спиной — в одной рубахе, игнорируя могильный холод, ползущий от окон. Скрип двери не заставил его даже шелохнуться.
— Я же сказал, Алексей, попы не нужны. — Голос звучал механически. — Я готов.
— Это не поп, Федор. — Воронцов шагнул через порог. — Это Григорий.
Голова графа поворачивалась медленно. Осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза — передо мной был человек, уже шагнувший за черту. Реально берсеркер.
— Зачем ты здесь? — Безэмоционально спросил он. — Хочешь посмотреть на убийства?
— Я был у Чернышёва.
Толстой сжал губы в тонкую линию. В тусклых глазах вспыхнул недобрый огонек.
— Ходил унижаться? Просил за меня?
— Ходил ставить условия.
Пройдя к столу, я сел напротив. Толстой следил за каждым моим движением.
— Слушай внимательно, Федор. Чернышёв признал ошибку. Погорячился, сболтнул лишнего, рисуясь перед французом.
— И что? — Граф криво, зло усмехнулся. — Пришлет извинения с лакеем на надушенной бумаге?
— Нет. Мундир не позволяет извиняться. Но стрелять в тебя он не хочет. Он обещал: пуля уйдет мимо.
— Мимо? — Густые брови сошлись на переносице. — Струсил?
— Решил не брать грех на душу. Убивать человека из-за спора о вкусах — это не дуэль, Федор. И он это понимает.
Подавшись вперед, я взглянул в его глаза, усиливая контакт.
— А теперь подумай. Завтра утром ты у барьера. Он поднимает ствол к небу. Стоит перед тобой, открытый, по сути безоружный. И ты… ты хладнокровно всаживаешь пулю ему в сердце?
Желваки на скулах Толстого заходили ходуном.
— Ты бретер. Ты убивал людей десятками. Но ты убивал тех, кто дрался. Кто жаждал твоей крови. А застрелить человека, который дарит тебе жизнь… как это называется? Это по чести?
Удар пришелся в самое уязвимое место его искореженного кодекса.
— Ты хочешь, чтобы я тоже палил по воробьям? — прорычал он, в голосе прорезалась ярость. — Чтобы мы разошлись, как два балаганных шута? После того, как он смешал меня с грязью?
— Я хочу, чтобы ты не марал руки, — отрезал я. — Пусть живет. Пусть знает, что ты мог его убить, но пощадил. Презрение, Федор, ранит больнее свинца. Швырни ему жизнь как подачку.
Толстой вскочил, с грохотом опрокинув стул. Он заметался по комнате, сшибая углы. Его натура требовала разрядки, крови, действия.
— А если он соврал? — Граф навис надо мной. — Если он выстрелит мне лоб? Я буду стоять истуканом и ждать, пока он меня прикончит?
— Он не выстрелит. Я даю слово. Сперанский — свидетель и гарант.
При упоминании фамилии статс-секретаря Толстой дернулся.
— Ах, вот оно что… Политика. Вас всех повязали одной цепью.
Он смотрел на меня с ненавистью. Но я разглядел то, что в его взгляде уже не было того монолитного желания убивать. Фундамент его уверенности дал трещину.
— Хорошо, — выдохнул он наконец, и плечи его опустились. — Будь по-твоему, мастер. Если пуля уйдет в молоко… Если я увижу, что он не целится… Я его не трону. Но если ствол хоть на вершок качнется в мою сторону…
— Я понял. Спасибо, Федор.
— Уходи. — Он отвернулся к окну, пряча лицо. — Поверить не могу, мастеровой учит правилам чести.
— Там не все так гладко, — добавил Воронцов.
— Идите уж, — махнул рукой Толстой.
Мы вышли на лестницу. Воронцов привалился к стене, отирая со лба крупную испарину.
— Ты безумец, Гриша. Ты понимаешь, что он сейчас чувствует? Ты отобрал у него победу.
— Я подарил ему жизнь, — ответил я, начиная спуск. — И не только ему.
Город встречал нас морозным рассветом. Эта ночь изменила расклад сил. По крайней мере, я на это надеюсь. Осталось дождаться итогов дуэли.
  
 Глава 7 
Петербургское утро было привычно хмурым под стать настроению. От сырости, ползущей с Невы, ныли суставы, и даже растопленные печи казались жалкой декорацией, не способной отогнать могильный холод. Запершись в кабинете, я гипнотизировал маятник часов. Время превратилось в вязкую смазку, заклинившую шестеренки мироздания. Восемь ударов. Девять.