Патриот. Смута. Том 15 (СИ)
Он перевел дух, чувствовалось, что нервничает все же князь. Нелегко ему слова даются. Но видимо он готовился заранее и со многими из воинства сговорился. Не только от себя все это произносил.
— Ты, князь, конкретнее говори. — Прищурился и вгляделся ему прямо в глаза, в самую душу. — А то ночь скоро, а мне тоже есть что сказать собратьям.
Трубецкой голову склонил в уважительном поклоне.
— Прости, господарь. Слова мои путаются от того, что смысл в них хочу… Хочу великий вложить. Мыслю я, что царя войско христолюбивое выбрать должно. Мы здесь все. Сказать свое слово и выдвинуть… Выставить кандидата своего на голосование. — Повисла тишина. Все смотрели на него, на меня. — Выдвинуть того, кто войску люб и дорог. Кто всех нас своими собратьями зовет и… И сам первым в бой идет, чего на Руси давно, очень давно видно не было. Цари… Цари правят, а не воюют, но ты… — Голос подвел его. Все же напряжение было колоссальным. Он кашлянул, перевел дыхание, продолжил. — Ты, господарь и по праву крови и по праву дел твоих, что за спиной, должен царем зваться.
— Царем? А как же Собор? — Прищурился я. — Как же выборность? Опять в Смуту страну всю бросим?
Замолчал, окинул взором всех остальных собравшихся. Они, вроде бы воодушевившись, головы опускали, глаза в стол отводили. Те, кто яства таскал, вообще замерли, не двигались, стояли и, уверен, думали как бы исчезнуть отсюда.
— Не гневись, господарь наш, Игорь Васильевич. Но… Войску не нужен иной царь. — Продолжил свои мысли Трубецкой. — Что мы, королевича польского позовем, что ли? Владислава? Коли ты… Ты! — Он повысил голос. — Сам отца его пленил! Не убоялся, пошел и вытащил этого Вазу из его лагеря. Как?.. — Он перекрестился. — Одному господу богу известно, как. Или шведа какого? Родича Карла? Зачем нам швед, если лучший его полководец, Делагарди бит тобой в пух и прах. Нами бит под твоим началом. Кто еще нам нужен? Кто лучше тебя? Кто достойнее? — Он начал распаляться, я видел в сумерках шатра, что лицо его краснеет и слышал, что дыхание стало прерывистым. Возбужденным. — Ты заговор в Москве раскрыл. От пожара столицу спас. Жолкевского, великого полководца с его конницей бронной, разбил и… Благочестиво сдаться предложил, на милость нашу. А то… то что не вышло, не твоя же вина.
— Лести много, князь. — Покачал я головой.
— Это лесть, господарь. Это правда. Вот те крест. — Он перекрестился раз, второй, третий. И внезапно медленно опустился на колени. — Игорь Васильевич. Тот, чей род от Рюрика идет. Тебя в цари хотим и никого боле. Все войско христолюбивое просит. Каждого спроси, он за тебя готов и в огонь и в воду и… Если прикажешь в сам ад.
— Встань, князь. Уймись. — Холодно и жестко произнес я.
Но краем глаза заметил, что полковники мои один за другим тоже поднимаются, лавка отодвигается и все они один за одним становятся на колени, сгибаются в поклонах. Богдан, Пантелей и Абудалла за спиной моей заворчали. Богатырь что-то прогудел даже, закашлялся своей басовитой глоткой.
— Мать моя… Что творится… — Эти слова принадлежали моему верному казаку. — Что творится… чтоб меня черти…
— Встаньте!
— Не встанем мы! — Выкрикнул Трубецкой. — Довольно! Тебя в цари хотим и больше никого. Просим тебя, чтобы письмо писать в Москву, в Собор Земский. Всем выборщикам, что войско христолюбивое все, как один человек, от каждого холопа из посошной рати до воевод, всех наперечет, предлагает избрать тебя на царствование.
— Да встаньте же! — Я махнул рукой.
— Не встанем! Пока согласия не дашь.
— Не… — Упертые черти, какой аргумент им еще предъявить, чтобы закончился все это представление. — Вы войско мое, негоже воину на коленях стоять. Встаньте!
Злость начала меня накрывать. Казалось бы чего-то такого следовало ожидать, но думал я, что все же осенью, когда соберется Земский Собор, или даже зимой. Пройдут прения, выборщики выскажутся. Предложат несколько кандидатов. Я сам хотел настаивать на Романове, Михаиле Федоровиче, как человеке молодом и исторически… Ну в моей истории он всех устраивал. А здесь. Видимо кандидат, становящийся марионеткой в руках боярства, как казалось им во время выборов, теперь уходил далеко на задний план. Все они верили в то, что я достоин зваться их царем.
— Что, лучше нет кандидатуры? Более… Более толковой.
— Нет, господарь наш. Тебя в цари хотим. — Выдал Трубецкой. И не встанем, пока согласия не дашь.
Повисла тишина.
— Собратья. Не хочу я. Я воин. Я воевода, но царь, это больше. Это…
— Знаем мы все это, Игорь Васильевич. — Заговорил Тренко. — Каждый из нас видел и слышал слова твои. Еще там, в Воронеже ты говорил, что Собор Земский выбирать должен. И никогда себя царем не называл, не хотел ты этого. Именно поэтому. Все мы… Все мы как один. — Ему очень тяжело давались слова. Накал эмоций был очень высок.
Посмотрел я на него.
— И ты туда же. Не ждал от тебя, собрат мой. — Покачал головой.
— Прости господарь. — Ответил он, а Трубецкой следом заговорил. — Но нет сил больше у войска. Нужен царь земле русской. Мы выберем, а Собор выбор этот утвердит.
— Это какой-то… Вы что, казаки. Кошевым сбором, войском всем, Сечью меня на царство сажать? — Прибегнул я к последнему аргументу.
— Зови хоть как. — Проговорил Трубецкой. — Но пока согласия не дашь, не встанем. — Выкрикнул что было силы. — Царь!
— Царь! Царь! Царь! — Заголосили все остальные.
— Тихо! — Взревел я. — Тихо. Кто не согласен? Кто мое слово выше вашего желания ставит? Не желаю я царем быть. Хотя и всех вас… Всех вас люблю и ценю. Всех до единого, собратья. Но царем над вами… Кто со мной согласен!
Они молчали.
— Чершенский! — Взревел я.
— Прости господарь. Но… Но, как казак старый, я за тебя.
— Тозлоков!
— Прости господарь наш. Тебя царем желаю видеть.
— Голицын!
— Правь нами, как царь, государь. Хватит нам в Смуте жить.
Да они все явно сговорились, обвел взглядом, спросил в последний раз.
— Единогласно?
— Все, кто присутствует. И уверен, кого ты в бой вел, тоже поддержат. — Проговорил Трубецкой.
— Поднимайтесь. Мы здесь освобождение Смоленска обсуждать решили или что?
— Ответа твоего ждем, господарь наш. Царь. Игорь Васильевич.
— Черт с вами. — Процедил. — Раз желаете, пишите письмо в Москву. Но Собор утвердить должен.
— Слава государю! — Трубецкой не спеша поднялся.
Люди вставали, начинали выкрикивать прославляющие речи. Шум в шатре поднялся невероятный. И за его стенами я слышал тоже ликовали люди. Видимо многие знали и понимали что происходит, и зачем полковники и воеводы собрались. Бойцы в войске еще с Воронежа давно за глаза называли меня царем. И судя по всему наконец-то слово превратилось в факт, который они открыто транслировали.
— Тихо! — Поднял я руку. — Тихо!
Голос раскатился по шатру. Люди замолкали, смотрели на меня.
— Ну коли царь, то слушать придется беспрекословно. А мы собрались говорить и дела решать, что для страны нужны и важны.
Десятки пар глаз уставились на меня. Все войско готовилось внемлить.
Черт. Вроде бы и не изменилось ничего. Но в душе груз ответственности прирос прилично.
Близ Великих Лук. Походный лагерь Ивана Семеновича Куракина
Князь сидел у костра и смотрел на собравшихся вокруг.
Как докатился он до такой жизни? Почему не в своих княжеских палатах, не в Москве встречает он верных и нужных людей. Почему вокруг чертовы болота и ели, нет стола, и свет костра освещает лица каких-то…
М-да… Собрал он вокруг себя людей не то чтобы достойных. Но толковых.
— Что Хоткевич?
— Письмо написано, князь. Гонец отправлен. — Грамотин Иван Тарасьевич, думный дьяк, бежавший из Москвы за темные дела, связанные с его попыткой пролезть всеми правдами и неправдами по карьерной лестнице. — Перекрестился. — Если бог даст, как ко Пскову подойдем, ответ будет.
— Во Пскове точно все готово?