Патриот. Смута. Том 15 (СИ)

— Кшиштоф Николай Дорогостайский. — Я обратился к главе посольства. — Маршалок Великого Княжества Литовского, ты услышал слова своего короля?
— Я… — Протянул он, но тут же встряхнулся, вдохнул, выдохнул, принял более-менее устойчивую позу. — Да. Я… — Он уставился на рыцаря, а тот ответил злобным взглядом. — Я никогда не верил этим немцам. Сам — то… Сам — то я не латинянин. — Он тут же смешался. — Ничего не имею против. Наш король… — Он поклонился Жигмонту, чуть не упал, с трудом восстановил равновесие. — Наш король, славный человек, католик. И много славных братьев латиняне, но эти… — Он сжал кулак и погрозил им Иоганну Груберу. — Никогда веры им не было. Ты… — Он попытался поклониться и мне, но решил, что дело это опасное. Кивнул в знак уважения. — Ты, московит, славный… Отважный рыцарь. Видано ли, Жолкевского с такой армией… Иисус Мария… Да, враг ты мой… Наш… Но, какой. И короля нашего…
  
Я смотрел на него и уже хотел как-то прервать этот сомнительный треп. Усталость и обильные возлияния после тяжелого вечера сказывались на мышлении этого шляхтича. Но он продолжал говорить и выдал в целом довольно толковое завершение тирады:
— И короля нашего они защищали. И подле него ходили. А самые близкие в сердце ударили. Не даром. Не даром их всех под корень славные собратья побили. И этого… — Он уставился на меня плавающим взглядом. — И этих, московит, надо бы побить. Обоих.
— Они послы. — Проговорил я кратко.
— Какие послы? Предатели и падаль! — Дальше из уст маршалка полилась шипяще-свистящая шляхецкая отменная брань, в которой я был не силен, но судя по заворотам ругался он последними словами и поносил и мать, и отца и деда с бабкой. Всю родню рыцарскую. Обсуждал их чресла, а также кто с кем, когда и в каких количествах, грешил. Остановился, вздохнул. — На кол бы их, московит.
— Они с тобой пришли. Тебе решать. — Занял я позицию, что мол твои люди нарушили традицию, давай, выдай приказ.
— На кол. — Он махнул рукой. — Утром… — Икнул громко. — Если позволишь, московит, утром мы это сами и устроим. Только… — Задумался. — Нам же утром ехать надо, а колья… Колья то тесать…
Иезуит на такое заявление крепко выругался.
Ну а я прикинул иные варианты. Конечно пара колов в городе нашлась бы, но я не разделял этой кровожадной идеи нанизывания людей на деревянные жерди. К чему такие мучения.
— Верно говоришь, Кшиштоф Дорогостайский. Оставь их мне.
— Всепренер… — Он вновь громко икнул. — Всенепренере… Да, дьявол! Хорошо, московит.
— И бумагу состряпай, за своей подписью, что люди эти ваши законы, законы Речи Посполитой нарушили.
— Утром будет. — Кивнул он. — Писарь… Писарь у нас есть, он… Он утром все.
— Вот и славно. Не смею задерживать.
Маршалок вновь попытался поклониться, но в очередной раз вспомнил, что лучше этого не делать, чтобы не упасть в грязь лицом. Причем не в фигуральном выражении данной фразы, а вполне реально. Все же пол у нас тут был далеко не вычищенный до блеска.
Их вывели.
— Сопроводите панов, а то они дюже устали. — Выдал я с улыбкой, повернулся к охране рыцаря. — Этих двоих в разные комнаты. Раненого не развязывать, рыцаря… Рыцаря… Раздеть, оставить только в исподнем. Пусть отдыхают, спят и молятся. И проверьте, чтобы… чтобы там ни окон не крюков каких. А то нарвет из одежды себе петлю и повесится часом.
— Самоубийство, страшный грех. — Зло выдал иезуит.
— С вас станется, фанатики. — Отрезал я. — Действуйте.
Усталость давила, спать хотелось все сильнее. Но осталось у меня последнее дело. Перекинуться парой слов с королем Жигмонтом. Подошел я к нему, навис. Видел, что человек постепенно теряет свой гонор, сдает позиции. Король, он конечно король, и это очень высоко по статусу. Выше него только звезды, как говорится — Папа, император, кто еще? Да и то, все это очень условно. Но обстоятельства давили на Жигмонта и сделать с ними он ничего не мог. Плен, дело такое. А то, что его убить хотят свои же, выбило последнюю надежду, опору из-под ног.
Говорил я на французском, поэтому не особо опасался, что кто-то из моих хоть что-то поймет и как-то интерпретирует. А сказать нужно было многое. Сделать так, чтобы этот человек понял, он зависим от меня. Хочет жить, пусть слушается.
— Твое величество. Я не твой друг. Даже больше скажу, я твой враг. Но ты мне нужен. И… — Выдержал паузу. — И ты человек уважаемый, поэтому к тебе мои люди с должной мерой почтения будут относиться и в казематы я тебя не кину. Будь уверен. Для защиты может только, как сегодня. Если нужно будет. Мне твоя жизнь ни к чему.
Он поднял голову. В его глазах я видел бурлящую злость, но еще и нарастающую обреченность.
— Что меня ждет?
— Буду честен. Вряд ли что-то хорошее. — Пожал плечами, изучал его реакцию на сказанное. — Буду честен. Вы очень сильно навредили моей стране. Вы помогли развязать Смуту.
Он вздохнул.
— Видит бог, я не желал связываться с этим… Деметриусом. Видел его только один раз и… Дьявол. Мнишки затеяли все это в сговоре с кем-то из ваших.
— Я понимаю что все мы жертвы обстоятельств. Род вроде бы пресекся, а тут такие возможности.
Он кивнул.
— Я решил так, как уже говорил тебе. Во-первых. Передать тебя твоим же людям взамен Смоленска я не могу.
Король вздохнул, выругался коротко, но зло. Он понимал, почему так.
— Вижу, ты понимаешь. Поэтому нам придется прибегнуть к услугам третьей стороны. А это, как я и сказал — шведы.
— Карл будет невероятно счастлив. — Зло прошипел Сигизмунд. — Он тоже хотел биться со мной, как и ты. В этом вы похожи. Вызывал меня на дуэль. Родственничек.
— Знаю. Но он, я уверен, человек чести. И он уже как-то передаст тебя твоим подданным в Речь Посполитую… — Пауза моя затянулась, я смотрел на реакцию Сигизмунда и чем дольше, тем больше понимал, что следующая заготовленная фраза весьма актуальна и король понимает ее смысл. Выдал наконец. — Если, конечно, там ты еще кому-то будешь нужен.
— Речь Посполитая… Может быть там выберут уже нового короля.
— Тем лучше для меня. — Мое лицо исказила довольная улыбка. — Я бы даже… Я бы даже как-то помог тебе.
Он вскинулся, уставился на меня.
— Что?
— Смута. Моей стране нужно оправиться от нее. Как думаешь этого лучше всего достичь?
— Ты настоящий дьявол, воевода Игорь Васильевич. — Я чувствовал в его словах некоторую обреченность.
Все больше этот человек смирялся со своим положением. Но это не была победа. Таких сломать очень и очень просто. Он будет затевать, замышлять какую-то свою игру. И пока жив, не отступит. Это уж точно. Но, кого он будет считать врагом, а кого союзником через год или два, когда сможет вернуться в Речь Посполитую и что от нее тогда останется, большой вопрос. А если я еще и выставлю его тайным протеже, то все может очень резко измениться.
— Скажи мне одну вещь, Сигизмунд. Что от тебя хотели иезуиты? Зачем они при тебе? Что хочет Папа?
— Это…– Он невесело усмехнулся. — Это не одна вещь, Игорь. Но если коротко. Грядет война. Протестанты, вся эта грязь, отринувшая бога. — В его голосе я слышал нарастающий гнев. — Они же… Они отвергают все то, что веками создавалось во имя построения царства божьего на земле. Они отвергают церковь и ее догматы. И они… Они проклятые еретики.
— И? Это я понимаю. Мы для вас тоже… Еретики. Хотя не мы назвали живого человека наместником бога на земле и отказались от старых догматов. Вы же нас зовете ортодоксами, не так ли?
Он вновь вздохнул.
— Так. На дворе ночь. Ты действительно хочешь заниматься идеологическими спорами?
— Нет. Я хочу услышать конкретно, что нужно иезуитам в Речи Посполитой. Какова цель Папы и их ордена?
  
— Все просто. Мы должны создать армию, чтобы в случае войны выступить на стороне Габсбургов. Защитников истинной веры и монархии. Поэтому… — Он вздохнул. — Поэтому я влез в твою чертову Московию. Обезопасить восток. А если…
Он видимо понял, что излишне разговорился, разоткровенничался, поэтому опустил голову, замолчал.