Патриот. Смута. Том 15 (СИ)

— Ты… — Начал говорить на французском. — Ты мой враг, я проклинаю тебя каждую минуту и каждый час… И мне очень сложно это говорить. Но… Дьявол. Ты был прав. Вместо того, чтобы спасти меня, вызволить… Я же все понял. Ты хотел, чтобы я услышал это. Ты… Ты настоящий дьявол. Как ты видишь это? Где твои колдовские книги? Ты…
Он обреченно повесил голову. Прошептал что-то на польском, а потом сделал шаг в сторону, тихо сел на лавку в угол, согнулся. Руки его обхватили голову. Через мгновение он стал издавать ворчащие, монотонные звуки. Шептал что-то себе под нос. Молился.
  
Я перевел взгляд на иезуита. Тот был бледен как смерть. Даже света нескольких свечей, колеблющегося и тусклого, хватило чтобы увидеть это. Зубы его скрипели, ходили ходуном. Лицо дергалось как у безумного.
— Все что ты делаешь, иезуит. Как вы там говорите. К вящей славе господней, так?
— Ты… Ты… — Я слышал скрип его зубов. Рыцарь дрожал всем телом. Его мышцы напрягались. Ноги толкнулись, он попытался рвануться вперед. Уверен, дай ему такую возможность, и он влетел бы в меня, попытался свалить, вгрызться в горло как голодный пес. Разорвать, убить, устранить.
Но за спиной и рядом стояли мои люди. Его тут же повалили на пол, пнули пару раз для верности, от чего он издал устрашающий звериный рык. Заревел, застонал, забился в истерике.
Из глаз его потекли слезы и он ослабел, заскулил, затрясся.
Ведь я показывал ему все ярче и ярче на то, что он никакой не сверхчеловек. И господь, вряд ли помогает ему. А такое просто ломало всю картину мира этих людей. Вбивало в полнейшее чувство неуверенности, из которого и шли гнев, ярость и приступы безумия.
— Ты хотел убить меня и короля Сигизмунда. Так отвечай за свои поступки, славный рыцарь. — В пару шагов я навис над ним. — Или ты лжец, трус, и полное ничтожество? А, Иоганн Грубер? Может быть господь не на твоей стороне. И может быть Папа твой… — Я присел так, чтобы видеть его голову, чуть приподнял, взглянул на зареванные глаза и хлюпающий от бессилия нос. — И твой Папа никакой не наместник бога на земле. Может быть вы, отколовшись шесть сотен лет назад от истинной веры, сами впали в ересь? И в глупости своей или по дьявольскому наставлению решили, что выше всех.
Поднялся, добавил:
— Поднимите эту падаль.
Осмотрел своих бойцов, вздохнул, проговорил:
— Собратья. Я… Я может человек и не набожный. И говорю порой… Говорю вещи непонятные. Но… Но для меня важнее всего наша земля. Наши люди на ней живущие. — Помолчал мгновение. Перекрестился. Так нужно было. Казалось, именно этого люди мои ждали. — Наша вера. А остальное все, лишь слова. Лишь слова, собратья, чтобы очистить землю нашу от всего этого… — Мотнул головой в сторону сопящего на лавке рыцаря.
Они все смотрели на меня, кивали. Казалось, каждый понимал важность момента и важность сказанного. Все они видели и слышали, как рыцарь извивался, хитрил и выдавал одно за другое. Фраза «подмена понятий» еще не вошла в обиход в это время. Но все служилые, что были со мной, вся сотня Якова и, я надеялся, со временем все воинство мое, душой и разумом своим осознает сам смысл моих действий. И сама логика, сказанная рыцарем, противна им.
Смотря в глаза этих людей, я видел подтверждение этому. И сердце мое радовалось.
Мы ждали шляхту. Прошло где-то около получаса, может чуть больше.
Слуга пока так и не пришел в себя. И я думал, что какого-то смысла говорить с ним нет. Если рыцарь ведет себя как упертый баран и пошатнуть его логику очень сложно. Разрушить, дать по голове фактором того, что он не может взять верх, это да, это мне удалось. А перетащить на свою сторону или, как с Яном Сапегой, заложить верные мысли — нет. Слишком там, в его голове и душе, много защитных механизмов. Он всей душой будет противиться мне и даже логичный союз против османов перевернет для Папы вверх дном. Лучше написать письмо и отправить с каким-то шляхтичем.
Да, толку может никакого и не быть. Но, уверен, Папа захочет узнать, что же случилось с его рыцарями. А всю ситуацию нужно подать в верном ключе. Если все они мертвы, то это же можно списать на меня. Шляхта так может легко сделать. Налетел, перебил и ушел.
А мне нужно донести свою версию, запутать.
Сигизмунд сидел в углу, молился.
Терем постепенно успокаивался, конюшню потушили. Применявшиеся с расспросами люди из кремлевской стражи, были отправлены обратно. Гарнизон поднимать никакого смысла не было. Все должны отдыхать. Караульная служба вернулась к обычному режиму работы.
Ну а здесь, в приемном покое вокруг меня были телохранители и люди из десятка Афанасия Крюкова.
Наконец-то во дворе раздалось конское ржание. И через минуту в приемный покой вошел Дорогостайский в сопровождении все тех же двоих. Выглядели они ощутимо хуже, чем вечером. Утомленные, испуганные. Пахло от всех троих кислятиной и стояли они несколько не ровно, покачивались.
М-да. Факт плена Сигизмунда ударил по ним очень и очень сильно.
— Ясновельможные паны. — Начал я, поднявшись из-за стола. Махнул рукой в сторону рыцаря и его слуги. — Перед вами знакомые вам люди. Они ночью проникли в терем и пытались убить меня, а также вашего короля. Сигизмунда.
Дорогостайский в целом пребывал в каком-то ошалелом, удивленном состоянии, он дернулся, вскинул голову, поднял бровь и нетвердым голосом выпалил:
— Что? Как? — Кашлянул. — Чертовы предатели! Наше же… Наши вестовые же говорили, что… Эти иезуиты, они же с тобой заодно, московит!
Видимо мысли его совсем еще не построились воедино.
— Думаю король Польский, Великий князь Литовский, Русский и… прочие, Сигизмунд лучше пояснит вам ситуацию. — Я перевел взгляд на возвышенного пленника, добавил на известном ему языке. — Говори на французском, твое величество, чтобы я понимал.
— Игорь Васильевич говорит правду. Он… — Я услышал злость, раздражение, ненависть в голосе короля. — Он похитил меня из моего лагеря. И да, как не тяжело это признавать… Я его пленник. — Он перевел взгляд на меня, я легонько кивнул, мол давай, нормально все говоришь. Про рыцаря поясняй и разойдемся спать.
Сигизмунд собрался с мыслями и заговорил дальше:
— Он похитил меня из военного лагеря под Смоленском. Но, он обещал мне защиту и неприкосновенность. Его люди охраняли меня от всех бед, и здесь я… Здесь я как почетный пленник. — Лицо Жигмонта исказилось. Тяжело ему давались эти слова. — Иоганн Грубер… Рыцарь иезуит и мне… Мне невероятно больно признавать это. Он предал меня. В то время, как вы… Вы думали о том, как спасти меня, как выкупить… — Тут, конечно, он перегнул. Дорогостайский не факт, что собирался все это делать. — В то время пока вы, он… — Жигмонт указал на рыцаря. — Ночью проник в терем, сюда. Но московиты, как и обещал Игорь Васильевич, господарь московский, защитили и его и меня.
Маршалок и сопровождающие его люди замерли, хлопали глазами. К ним постепенно приходило понимание того, что говорит их король.
  
Глава 10
 
В ночной темноте, разгоняемой тусклым подергивающимся светом нескольких свечей, замерли люди. Враги и собратья. Союзники и противники.
Я стоял рядом с тем же местом, где сидел вечером.
Справа, на отставленной от стола лавке, бойцы из сотни Якова охраняли иезуитов. Одного, старшего, более менее пришедшего в себя и смотрящего волком на всех нас. Второго, так и не вышедшего из безсознательного состояния. Видимо в драку со мной он вложил все, что у него было. Все силы. Да и потрепал я его знатно. После такого он мог впасть в кому. Вроде бы мои парни его перевязали, как могли в темноте. Но правую руку я ему изувечил сильно. Крутил и ломал нещадно. И по голове и по шее надавал.
  
Да и черт с ним. После слов самого брата рыцаря я понял, что с этими говорить можно только с позиции силы. А еще лучше не говорить, а казнить.
Слева сидел под охраной пары человек из сотни Якова и самого Пантелея, моего верного богатыря, король Жигмонт. Выглядел он весьма удрученно. Смотрел потерянно и устало на пришедших шляхтичей. Ну а они покачиваясь, замерли у дверного проема. Так же под контролем моих людей. Уровень их адекватности в текущий момент внушал мне сомнения, но поутру им бы лучше собраться и при сопровождении отправиться восвояси к Смоленску.