Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Что, Феофан?
— Он Федю застрелил. Насмерть, — выдыхает мальчишка.
Она стискивает пальцы его здоровой руки, опускает голову, не в силах перенести мольбы в его взгляде. Как будто он надеется: Анна сделает что-то такое, от чего произошедшее окажется неправдой.
Жандарма Федю она почти не знала, они выезжали с ним вместе к Штернам и в музей Мещерского, и всегда тот был вежлив и исполнителен. А вот с Феофаном он, возможно, дружил.
  
Анна не знает, что сказать. Необратимость накатывает волнами. Вот тебе и почетная служба, к которой сын священника Феофан так стремился.
Снова пожав ему руку, она поднимается на второй этаж. Кабинет сыщиков нараспашку, Прохоров — усталый, будто еще более постаревший, неподвижно сидит на стуле. А вот Медников, красный, сердитый, мечется от стола к столу. Бардасов молча разливает водку по стопкам.
— Может, вам тоже налить, Анна Владимировна? — спрашивает он.
Она мотает головой, встревоженно вглядывается в Прохорова:
— Вы хорошо себя чувствуете, Григорий Сергеевич?
— Потерял хватку, Аня, — устало отвечает он.
— Да при чем тут хватка! — кипятится Медников. — Если этот мерзавец палил напропалую!
— А он и должен был палить, Юрий Анатольевич, — вздыхает Бардасов. — Вы же не думали, что он вам станцует при аресте.
— Так Архаров же велел его брать!
— А мы и брали, — тихо говорит Прохоров. — Установили слежку, выбирали место, время… Соваться с наскока втроем на такого зверюгу — слишком опасно.
— А где Архаров? — уточняет Анна. — У Зарубина?
— К семье Фëдора поехал, — коротко отвечает Бардасов и протягивает Прохорову стопку. Они выпивают, не чокаясь.
— Он женат был? — она морщится, будто принимает на грудь вместе с ними.
— Не успел, — говорит Бардасов. И, подумав, добавляет: — К счастью.
— Вот поэтому я всю жизнь бобылем, — бормочет Прохоров.
Медников хватается за голову:
— Так это что же выходит, вы меня вините?
— Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. А опыт в нашем деле… он вот так приходит, — объясняет Бардасов.
— Может, мне в отставку пора? — задается вопросом Прохоров. — Не научил, не объяснил. Не запретил, в конце концов.
— Вы говорили! — совершенно приходит в отчаяние Медников. — Велели проявлять осторожность, а я решил, что нас же трое, а он один…
— Что сейчас с одной головы на другую перекладывать, — перебивает его Бардасов. — Да, может, и вдесятером бы пошли, а итог одинаков бы вышел. Все-таки у нас не простенький мазурик, а бывалый ходок. Трижды бежать с каторги надо суметь…
— Я задушу этого Курицына собственными руками, — обещает Медников.
— Тихо, — обрывает его Прохоров, — тихо. К допросу Курицына надо подойти обстоятельно. Пусть пока сидит, а мы все остынем. С сударушками сначала потолкуем.
— С какими сударушками? — не понимает Анна.
— С сударышками из богадельни. Как они приютили беглого каторжника, зачем. Вот куда бы, Юрий Анатольевич, свой пыл приложили. Берите жандармов и привозите их сюда.
— Сейчас? — теряется Медников.
— Скорбеть будете между делом, — велит Прохоров.
Анна делает шаг в сторону, уступая молодому сыщику дорогу. Вот так всë и происходит, отстраненно думает она, помянули несчастного Фëдора и снова вернулись к службе. Ни слез, ни долгих терзаний.
Впрочем, Медникову, наверное, лучше сейчас что-то делать, вместо того чтобы и дальше метаться по кабинету, гадая, как могло бы всë сложиться иначе.
— Вдову Старцеву я вечером навестил, — вдруг сообщает ей Прохоров. Наверное, после ее вылазки в странноприимный дом счел нужным доложить. — Старушка словоохотлива, но глупа. Многое видит, да не понимает. Битых полчаса сыпала восторгами об управительнице тамошней, Аграфене, а потом поведала о некоем комитете попечителей, которые якобы сиротам работу подыскивают. И вот что любопытно, Анна Владимировна, эти попечители что-то не спешат свои добрые дела миру являть. Старушка даже имен их не знает, слышала звон, да не знает, где он. А вот только думается ей, что особы сии весьма влиятельные. Она так впечатлилась, что даже внучку свою приюту отписала.
— Как — отписала? — изумляется Анна.
— Ну так и отписала. Мол, после моей смерти прошу принять девочку на воспитание и содержание, а в качестве благодарности — дарственную на дом.
— Красиво! — восхищается Бардасов.
— Можно засекать, сколько проживет после такого документика старушка, — раздраженно цедит Прохоров.
— Граф Данилевский! — осеняет Анну. — Владелец казино! Он может знать об этом комитете, а то и вовсе состоять в нем. Полагаю, ему-то хорошо обученные девицы всяко нужны. И это мы еще не знаем, чему там учат мальчиков!
— Ну что вы так кричите, — сетует Прохоров, выглядывая в коридор.
— А я ничего не слышал, — хмыкает Бардасов.
— Он ведь нам обязан, — одними губами шепчет Анна.
— Кажется, с вами щедро расплатились за услугу, — напоминает Прохоров, но задумывается. — Впрочем, мы с Александром Дмитриевичем пошушкаемся. Ах да, вот еще что: тут утречком Кудрявцев забегал с Аптекарского переулка…
У Анны сначала проваливается душа в пятки, а потом за этим кульбитом поспевают и мысли. Пристав Кудрявцев — это тот, в чьем отделении отдыхал дебошир Ярцев.
— У него письмо для вас завалялось, говорит, несколько дней недосуг было передать.
Анна протягивает руку, чтобы забрать конверт, подписанный изящным женским почерком.
— Ступайте в допросную, — советует Прохоров. — Там сейчас тихо, пусто.
Она кивает, не чувствуя ног под собой.
* * *
'Милая моя Анечка.
Ты прости, что называю тебя и милой, и Анечкой. Страшусь представить, что ты обо мне думаешь.
Не передать словами, как я счастлива, что ты вернулась в Петербург живой и здоровой. Илюша говорит, выглядишь изнуренной, но ведь это пройдет.
Не стану тебе рассказывать, какой тьмой для меня были окутаны последние годы. Сообщу только, что окончательно уверовала и в чудо, и в Божий промысел. Если бы во мне было достаточно праведности, я бы тотчас приняла постриг и провела бы остаток жизни, вознося благодарственные молитвы.
Но во мне, Аня, слишком много мирского, порочного.
Однако я всë еще могу быть покорна твоей воле и не осмелюсь перечить. Поэтому мы с Ярцевым покидаем Петербург, и я не стану омрачать твою жизнь напоминанием о себе. Однако знай: если ты когда-нибудь захочешь меня о чем-то спросить или даже увидеть, я вернусь в тот же день. Просто напиши.
Знай и другое. В последние годы Илюша работал на некого ростовщика Ермилова, чья лавка располагается у Никольского рынка. Там для тебя мы оставили денег, полагаю, именно они тебе сейчас нужны больше всего. Ты можешь располагать ими по своему желанию.
Я не прошу у тебя о прощении, но заклинаю об одном: прими эти деньги с легким сердцем.
С искренней любовью, Елена Аристова'.
В конверте еще одна записка, совсем короткая:
'Аня, уговорите своего отца дать Элен, наконец, развод. Это же невыносимо — годами оставаться в таком положении.
И спасибо Вам за то, что уговорили ее покинуть монастырь. Пока она находится в некоторой растерянности, поэтому я везу ее на воды. Потом мы вернемся в наше имение, где всегда будем рады Вас видеть. Адрес я прилагаю.
Искренне Ваш Илья Ярцев'.
Анна аккуратно складывает оба листка, убирает их в конверт, конверт прячет в карман. Спускается в мастерскую, куда ей уже доставили инструменты для «Гигиеи». Раскладывает перед собой те, что от умельца, и те, что от настоящего завода. Включает свет над верстаком.
— Анна Владимировна, а вы про Федю уже знаете? — тут же суется к ней Петя.
  
— Знаю.
— Неужели и правда можете работать? — не верит он.
Анна стискивает зубы, чтобы не накричать на него.
— Вы бы тоже занялись чем-нибудь, — советует Голубев, возясь с фотоматоном.
— Человека же убили, — бормочет Петя, потрясенный их равнодушием.
Однако всë же отстает, и в мастерской воцаряется угрюмая тишина.