Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)
— Похоже на то, — с грустной иронией соглашается он.
Глава 04
Анна обещает себе сжечь в этом огне все мысли о матери и все сожаления, связанные с ней. Это был всего лишь мираж, морок. Лучше бы ей и вовсе не знать ни о прошениях Элен, ни о ее монастырском покаянии.
Тень матери давно стала бестелесным призраком, но после возвращения с каторги эта тень обрела плотность и реальность. И теперь надо просто подождать, пока она в очередной раз развеется.
Что ж, у каждого своя дорога, лучше бы сосредоточиться на поиске своей.
Выпрямившись, Анна с изумлением обнаруживает себя на коленях у Архарова — как это они так извернулись? Он тоже смотрит на огонь, опустив ресницы. Губа распухшая, лицо задумчивое.
Теперь, когда ей больше не хочется разрушать всë вокруг, находиться в этом доме вроде как и незачем. Она ведь пришла сюда не за утешением, а в твердой решимости затащить Архарова в пучины своего безумия и тем самым перечеркнуть разом как его карьеру, так и собственное будущее.
Однако она все-таки отступила.
В стремлении причинить боль именно этому человеку есть много граней. И хотя Анна давно осознала, что нет смысла злиться на Сашу Баскова, а Александру Архарову даже нужно быть благодарной, это понимание так и остается только движением разума. Чувства же кричат о другом — столько обид у нее накопилось, и за старый обман, и за новый, с Раевским, и за то, как безжалостно он вел себя после каторги.
Аристовы не умеют прощать и не умеют просить прощения. Они могут только совать всем под нос свою невыносимую гордость.
Напрасно всë-таки Архаров дал ей такое оружие против себя, которым слишком легко воспользоваться.
— Уже начали снова меня ненавидеть? — безмятежно уточняет он, не глядя на нее.
— Как раз убеждаю себя, что не стоит вешать на вас все свои печали.
— Это что-то новенькое, — удивляется он, переводя на нее свой взгляд.
— Старенькое, — бурчит она, склоняясь ниже, чтобы заглянуть в серые туманности. — Я возвращаюсь к прежнему убеждению сохранять голову холодной и старательно работать. Мы ведь сможем забыть про сегодняшний сбой?
— Действительно сможем? — хмурится он.
— Я обещаю не врываться больше в ваш дом, подобно разбойнику с большой дороги, — твердо заверяет его Анна. — Мои чувства слишком запутаны, это пугает меня. Да и вас должно пугать тоже.
— Так давайте распутаем их, — вкрадчиво предлагает Архаров.
Анна смеется: будто она не пыталась! Но не видит причин, чтобы не объясниться.
— Вы человек, от которого сегодня зависит и мое настоящее, и мое будущее, — прилежно принимается рассуждать она. — Стало быть, проще всего будет, если я останусь полезна для вашего отдела и перестану злить вас. Вот тут и кроется основное противоречие — ведь меня так и тянет обвинить вас в том или этом. Полагаю, часть меня нуждается в противостоянии с вами. Долгих восемь лет я мечтала стереть вас с лица земли, и это желание стало моей опорой. А теперь вдруг оказывается, что успех вашей карьеры для меня куда важнее мести. Да и мстить особо не за что. Пусть я была нежно привязана к Саше Баскову и для вас оставалась лишь службой… Это по-прежнему ранит, но не настолько, чтобы обрекать себя на бесправную жизнь.
Он вдруг берет ее за руку и рассеянно подносит ее к губам. Чуть вздрагивает от боли при поцелуе, усмехается и снова морщится.
Анна оторопело позволяет всë это. Она с ужасом осознает, что приходится не только искать компромисс между чувствами и рассудком, но еще и отбиваться от желаний своего тела. К ней так давно никто не прикасался, что она и забыла, как это приятно. Казалось, что, промерзшая до костей, отупевшая от голода, равнодушная ко всему, она никогда уже не захочет чужого тепла. Но стоило чуть оттаять — и вот тебе на.
— Вы становитесь удивительной женщиной, — признает Архаров серьезно. — Та юная Аня, которую вы считаете лучшей версией себя, и в подметки вам не годится.
— У вас очень странные вкусы, — замечает она, уязвленная и польщенная одновременно.
— Вы никогда не думали о том, что сами выбрали Сашу Баскова своим конфидентом? Вас ведь никто не слушал тогда — ни отец, ни Раевский. Подругами вы не желали обзаводиться и метались между двумя мужчинами.
Она отворачивается, не желая слушать эти глупости. И все-таки слушает, через маету.
— Я был случайным человеком в вашей жизни, которого вы сочли подходящим, чтобы довериться. Нет, делишками вашей группы, конечно, вы не стремились делиться, но щедро описывали как своего отца, так и любовника. Юная Аня, отчаянно желающая любви, казалась трогательной и вызывала желание ее защитить. Но заполучить ту Аню не хотелось — и не только потому, что вы были одержимы другим мужчиной. Но еще и потому, что вы казались почти девочкой, запутавшейся и глупой. Представлять, что с вами случится на каторге, было невыносимо. Вы бы там не выжили, Аня. И мне не хотелось быть одним из тех, кто отправил вас на мучительную смерть.
Она холодеет, вспоминая ужасы этапа. Люди так быстро теряли там человеческий облик, превращаясь в озлобленных и запуганных зверей.
— И часто вы жалеете преступников? — спрашивает она, торопливо отгоняя от себя воспоминания.
— С каждым годом всë реже.
Анна хмыкает и неуклюже поднимается, так, чтобы не опереться на архаровское плечо.
— Может, филер Василий уже перестанет ходить за мной скрытно? — предлагает она, поправляя платок. — Наверное, на это уходит множество сил.
— Я бы сказал, что слежка за вами — самое простое, что могло с ним случиться. Вы ведете довольно предсказуемый образ жизни, ходите по одним и тем же адресам одними и теми же дорогами.
Он тоже встает, провожает ее в прихожую. Воспоминание об укусе пронзает Анну, в груди холодеет. Нельзя так распускаться, следует лучше владеть собой.
— Доброй ночи, — вежливо говорит она, открывая дверь.
— Всегда к вашим услугам, — он опирается на косяк, равнодушный к яростному холоду, влетевшему внутрь.
Анна смеется:
— Не искушали бы вы судьбу, Александр Дмитриевич.
* * *— Ну а что ж, кому охота виноватой жить, — говорит Зина, когда Анна заканчивает свою историю.
Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, и пора бы спать, а всë шушукаются.
— Мать-то твоя тоже, поди, живая баба, измаялась вся в монастырских стенах… А хахаль ее молодец, преданный. Может, мне тоже себе завести?
— Заведи, — сонно соглашается Анна, — коли спокойная жизнь надоела.
— Я бы Прохорова окрутила, — мечтает Зина, — да кто ж ему, касатику, разрешит на красотке с моей биографией жениться…
— Он же старый.
— Зато добрый. Молодых вон пруд пруди, а добрых еще сыскать надо. Отрез ткани нынче всучил, на платье, говорит. А на прошлой неделе десяток яиц отвалил, мол, лишние. Да какие они лишние, коли я же ему и стряпаю, а у меня на кухне ничего лишнего не бывает…
Анна только крепче к ней прижимается.
— Не выходи за сыщика, — советует она, — даже из-за десятка яиц. Все они поломанные изнутри, потому как водятся с душегубами да мерзавцами. И к женщинам таким же тянутся… поломанным.
— Это ты хватанула, — сомневается Зина.
Но Анна уже совсем спит и спорить с ней не может.
* * *Утром она привычно здоровается с дежурным Сëмой, но тот только удрученно кивает, и Анна останавливается, пораженная беспомощным и жалким выражением его лица:
— Что такое?
Одними глазами он указывает в сторону комнаты для просителей. Там на стуле сидит Феофан, и его плечо перевязано окровавленной тряпкой.
— Боже мой! — пугается Анна и стремительно пересекает холл, опускается перед рыжим жандармом на корточки: — Больно?
— Больно, — как-то растерянно отзывается он, а губы так и дрожат.
— Как это вышло?
— Курицына брали. Отстреливался, — односложно объясняет он.
— Взяли?
— Взять-то взяли, да только…
От плохого предчувствия у Анны обрывается сердце: