Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Вот, — она показывает мешочек. — Это мое.
Он думает, супя брови. Заглядывает в нишу, забирает у нее изразец, пытается приладить его обратно.
— Давай, я покажу как, — предлагает она. — Вставляешь аккуратно, вот тут, видишь, пазы? Плитка должна в них войти. И просто толкаешь обратно. А чтобы открыть, давишь здесь, где узор сплетается.
Гимназист пробует — открывает и закрывает тайник, остается довольным.
  
Потом вспоминает про мешочек, спрашивает строго:
— А что у вас там?
— Памятные безделушки.
— Зачем вам помнить о жулике?
— Чтобы никогда не забыть. И впредь вести жизнь праведную и законопослушную.
Он смотрит на Анну, на нишу в камине. Искушение иметь собственный тайник, скрытый от родительского взгляда, перевешивает.
— Забирайте, — разрешает он. — Только маменьке про дыру в камине не сказывайте.
* * *
Анна выходит из особняка с тошнотворным ощущением совершенной подлости. Отчего же так гадко?
Она направляется к Литейному, спеша покинуть место преступления, но ведь не было никакого преступления! Даже филер Василий не вмешался, как тогда, в библиотеке. Анна вошла в тот дом по приглашению, ничего особенного.
И все же, все же…
Остановившись посреди улицы, она опускает голову и отупело разглядывает грязный снег под ногами.
— Не хочу, — говорит она вслух. — Не хочу ничего от Софьи, не хочу ничего от Раевского.
В конце концов, нашли же Медникову угол у какой-то вдовы, и ей найдут.
Жалованье вполне приличное, выживет.
Но страх оказаться без денег, без дома — сильнее здравого смысла. Нужно было откладывать, пока было с чего откладывать, но теплое гнездышко с Зиной и Голубевым казалось таким надежным. Наверное, она пыталась купить их расположение, отдавая все, что было…
Снова и снова — на те же грабли!
Резко развернувшись, она встречается взглядом с Василием. Тот, по обыкновению, выглядит равнодушным и скучным.
— Отвезите меня к Изюмову, — требует она.
Едва не впервые на ее памяти на безликом лице филера отражается что-то живое. И это — глубокое потрясение.
— Спятили? — грубо спрашивает он.
— Я знаю, что он револьвером таскался… Так не выстрелил ведь!
— А вы решили ему подсобить?
— Пожалуйста, — просит она взволнованно. — Пока я не передумала… Легко ли взглянуть в глаза человеку, которого ты разорила? Ну миленький мой!
— Только без слез, — бурчит он недовольно. — Давайте хоть до проспекта дойдем, там экипаж поймать проще.
* * *
Бывший банкир Изюмов ныне ютится над ломбардом. Анне открывает уставшая женщина в застиранном фартуке и сообщает, что хозяина в лавке внизу.
Она послушно спускается в ломбард, где за деревянным прилавком находит немолодого человека, отчаянно торгующегося с крикливой теткой из-за каких-то серебряных весов. Он одет опрятно, но не роскошно. Выглядит уверенным, но не грубым. Здоровым, но не цветущим. Всего в нем в меру.
При виде Василия, неотступно маячившего за спиной Анны, Изюмов нервно икает, а уж потом узнает и посетительницу, гнев и презрение раскрашивают его лицо пунцовыми пятнами.
Он быстро рассчитывается с теткой, провожает ее до дверей и с громким лязгом закрывает ломбард изнутри. Шипит свистяще:
— Да как вы осмелились только!
Анна не помнит его имени-отчества, и это особо ранит. Ноги каменеют, а сердце набухает, тяжело ворочается в груди, едва в ней помещается.
— Осмелилась вот, — отвечает она, бросая все свои силы — которые есть и которых никогда не было — на то, чтобы не отводить взгляда. Это и правда страшно, оказаться лицом к лицу с человеком, которому причинила столько вреда.
Тогда, девять лет назад, Изюмова разорило не то, что его банковские хранилища ограбили. А то, что об этом стало известно — встревоженные вкладчики забеспокоились о сохранности собственных капиталов и начали отзывать их.
— Смелая, с цепным псом-то за загривком, — Изюмов подходит так близко, что она чувствует его дыхание — запах лука и рыбы, видит, как кривятся его губы, и капелька слюны прямо в уголке… Анна не отодвигается, лишь отводит руку назад, безмолвно умоляя Василия не вмешиваться.
— А вот встретилась бы ты мне в темном переулке… — угрожающе цедит бывший банкир.
— Тоже на каторгу захотелось? — тоскливо предостерегает его она. — И охота была бы руки марать.
Он смотрит непонимающе, зло, бессильно.
И ей так жаль его — ненависть душит, мешает жить и дышать. Носить в себе такое — невыносимо.
— Простить вы не сможете, — произносит она обреченно. — Отомстить вам не позволят… Что же остается?
— Так ты еще и не просила прощения.
Плечи сводит железом. Как там сказал Архаров? Аристократическая надменность? Дурная шутка.
— Простите, — есть ли у ее падения пределы? — И спасибо, что не выстрелили, что выстояли, открыли новое дело… Может, и в ноги бы бухнуться, да каяться я не умею. И хотела бы, а все одно, не хватает смирения. Но вот вам вместо покаяния…
Она высыпает на прилавок содержимое мешочка. По темному дереву рассыпаются сапфиры и бриллианты, алмазы и жемчужины, оправленные в тусклое золото. Права Софья, не было у Раевского вкуса.
— Это чистые побрякушки, — говорит Анна, — куплены, может, и на дурные деньги, но ведь куплены, а не украдены. Можете продавать их смело.
Она думала об этом всю дорогу. Драгоценности принадлежат Софье, а имущество Ланских вряд ли подлежало конфискации. Не зря же ее мать, дальняя кузина государыни, на коленях просила о милости. Семейство сослали, но не разграбили.
Стало быть, Анна и вправду может распоряжаться тем, что ей оставила Софья, по своему усмотрению.
Кажется — вот-вот Изюмов швырнет камни прямо ей в лицо. Но он молчит, смотрит только зверем.
— И что же? — спрашивает с вызовом. — Полегчало?
— Нет, — выдыхает она, разворачивается, едва не врезается в Василия, шарахается в сторону, судорожно дергает замок, мучительно мечтая сбежать, оказаться на воле. Вываливается из лавки, а потом долго глотает слезы в каком-то закоулке, и несчастный Василий молча топчется рядом, подсовывая то платок, то леденцы.
* * *
У Анны нет иллюзий о том, что эта ее вылазка останется в тайне от Архарова. Разумеется, ему доложат обо всем в подробностях, но чему быть — того не миновать.
Она возвращается в контору опустошенной, но и спокойной тоже.
— Юрий Анатольевич уже вернулся? — спрашивает она у дежурного Семы.
— Так примчался и опять умчался… Притащил какого-то хмыря, запер его в допросной, а сам к Прохорову поехал, советоваться.
Ну разумеется, к Прохорову, к кому же еще.
Перед важной беседой с Бубновым — самое время. Да и любят сыщики заставить подозреваемых ждать и терзаться неизвестностью, это Анна давно приметила.
В мастерской только Голубев, но над кладовкой для проявления снимков горит красным — значит, Петя там. Жаль, что она не успела перехватить у него эту работу — Анна обожает и кладовку, и монотонность процесса. Спрятаться сейчас было бы весьма кстати, чем больше охлаждается рассудок, тем тревожнее становится. За все ее фокусы с цацками нагоняй от шефа неминуем.
Но пока от нее ничего никому не нужно, и Анна достает неизвестную коробчонку, которую получила от Озерова. Крутит колесико — и ничего особенного не происходит, только внутри что-то щелкает.
— Ну и что ты такое? — вопрошает она, выбирая отвертку под крохотные винтики.
Голубев смеется:
— Вы, Анна Владимировна, уже с железяками разговариваете?
— А чего же не поговорить. Вот увидите, эта штука все мне расскажет.
Дверь распахивается, и появляется встрепыхнутый Сема:
  
— Господа механики, у меня там телефон барахлит, — жалуется он.
— Ну пойдем, посмотрим, — Голубев выходит за дежурным в холл.
Анна же аккуратно откручивает винтики, снимает крышку.
Внутри катушка из тонкой медной проволоки, несколько пластин блестящего металла и хитроумная система контактов, соединенных с бронзовыми клеммами на стенке. Наружнее колесико насажено на ось.