Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.
  
Глава 02
 
Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.
Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.
  
Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.
И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!
И всë же тревожно.
Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.
Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.
Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине — длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.
Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна — скрючившаяся над шитьем старуха.
На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:
— Савельевна!
— И чего орешь, — ворчит старуха. — Ба! Ухажера себе завела, девка?
— Она уходит со мной, — заговаривает Тихон низко и угрожающе.
— Долг — пятьдесят копеек, — скрипит Савельевна.
— Двадцать! — возмущенно спорит Анна.
Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:
— А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?
— Да сдались мне ваши пуговицы, — Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.
Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.
Тревога перерастает в настоящий ужас: а дальше что? Неужели придется возвращаться со своим конвоиром в богадельню? И не сбежать в этой тесноте, не спрятаться.
Анна бессильно прислоняется к стене, понимая, что и шага обратно не ступит. Прохоров переоценил ее: этот день вымотал ее до предела, и оставаться в чужой личине еще ночь она просто не сможет.
Мастерская кажется тихой, надежной и такой желанной гаванью.
И в это мгновение — судьбоносным грохотом — внизу звучат множественные сапоги с тяжелыми набойками.
Старуха проворно прячет деньги в кулаке и возвращается к шитью, прислушивается, замечает меланхолично:
— Облава, наверное. Всё касатики носятся, всё им неймется.
Тихон сквозь зубы ругается.
Дверь распахивается, едва не заехав по Анне, и Феофан появляется на пороге.
— А теперь по чью душу явились? — смиренно спрашивает их старуха.
— Проверочная перекличка, — скучно говорит Феофан, не глядя на Анну. — Поднимай, хозяйка, своих жильцов с нар да готовь паспортную книжку. Посмотрим, кто у тебя туда вписан.
Тихон крепко берет Анну за плечо и поворачивается к жандарму.
— Ваше благородие, мы к здешней суете дел не имеем, — спокойно произносит он. — Из странноприимного дома Филимоновой, заглянули по благотворительной надобности. Пойдем, чтобы под ногами не путаться.
— Паспорты покажите и идите на все четыре стороны, — равнодушно велит Феофан.
Рука на плече Анны сжимается сильнее.
— Да откуда бумаги у сироты приютной, — цедит Тихон сквозь зубы.
— Стало быть, в арестантской разберемся, — заключает Феофан и кричит вниз: — Братцы, принимайте первую пташку!
* * *
Прохоров смеется, увидев ее:
— Анна Владимировна, вы украли у нищих фуфайку?
Она рывком сдирает с себя вонючую одежонку, кидает ее в коридор и закрывает дверь. Медников, кажется, ошарашен таким странным поведением. Архаров молча протягивает ей большую чашку чая, и Анна жадно пьет его — крепкий, невозможно сладкий, он наконец избавляет ее от горького привкуса горохового супа.
— А пряника нет? — спрашивает она.
И Прохоров достает из кулька рожок-калач. Анна садится на диван, где привыкла тесниться во время совещаний, и ощущает себя очень спокойно в архаровском кабинете, ведь никто не запрет ее здесь снаружи.
— Бог мой, как вы узнали, что меня привели на Вяземку? — говорит она взволнованно. — Следили?
— Конечно, следили, — Прохоров, кажется, оскорблен в лучших чувствах. — За кого вы меня принимаете, Анна Владимировна?
— И старуху Савельевну подговорили?
— Она у меня давно на жаловании, — ухмыляется он.
— Сейчас, — Анна жадно допивает чай и пытается собраться с мыслями. — Можно мне еще раз взглянуть на портрет Шатуна? Как его там, Илья Курицын?
Архаров открывает папку на столе и достает оттуда рисунок. Она мучительно морщится, закрывает окладистую бороду рукой, но всë равно не может узнать.
— Он был гладко выбрит… Как вообще его Ксения Николаевна опознала?
— Где он был гладко выбрит? — настораживается Прохоров.
— Вот снимок из уголовного дела, — Архаров выкладывает новый лист. — А вот здесь — работа Ксении Николаевны. Для определителя она сделала новый рисунок, без бороды.
— Еще и художница? — поражается Анна. Рассматривает разложенные перед ней лица и кивает: — Да, точно. Илья Курицын, учитель танцев, одиннадцать лет назад напавший с ножом на барышню. Теперь он учит девочек в сиротском приюте, одет франтом, похож на переодеванного князя.
— На кого? — фыркает Медников.
— По порядку, — строго говорит Анна, разозлившись на собственную сумятицу. Отец таким изложением был бы крайне недоволен. — Управляет странноприимным домом некая грымза Аграфена Спиридоновна. Проститутка Жаннет сказала, что она таких, как я, жалует, — тут сложно сказать, что она имела в виду. Здоровых? Бывших каторжан? Но как бы то ни было, встретили меня весьма пристрастно, по крайней мере после того как я сказала, что механик и умею вскрывать сейфы.
— Григорий Сергеевич! — Архаров быстро оглядывается на Прохорова, а тот беззаботно разводит руками:
— А что такого? Вы сами запретили оставлять Анну Владимировну там надолго, следовало сразу показать товар лицом.
— Вот после товара лицом Аграфена Спиридоновна мигом отправила меня на исповедь, где я призналась в том, что нахожусь в Петербурге незаконно, а семья от меня отказалась.
— Уязвимость, — комментирует Прохоров довольно. — Важно было, чтобы в богадельне уверились: новенькой некуда идти и никто ее не хватится.
— Священник пообещал, что обо мне позаботятся, а Аграфена Спиридоновна заверила, что найдет мне работенку.
— Какую? — тут же спрашивает Архаров.
— Этого я не успела узнать, — отвечает она виновато. — Мне выдали койку в женском доме, который на ночь запирается снаружи. Это такое место, где у тебя отбирают все личные вещи. Сразу за женским домом находится приют для девочек-сирот. Им заправляет Евдокия Петровна, а беглый каторжник Курицын преподает, полагаю, танцы.
  
— Вы видели его? — жадно спрашивает Медников.
— Какие еще танцы для сирот? — недоумевает Прохоров.
— Курицына видела, без бороды, нарядный. Часть девочек, которые достаточно хороши собой, учат манерам и странным штукам вроде фокусов. И, скорее всего, мухлевать в карты. Дурнушки идут на тяжелые работы.