Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем — запирать живых людей снаружи, ха!
Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.
— Что там? — спрашивает Анна, подходя ближе.
  
Девочка подскакивает и резво отлипает от забора. У нее круглая сытая мордашка, ясная и проказливая.
— Не видно, — жалуется она с огорчением. — А я так хотела посмотреть на жонглера.
— Жонглера?
— Танцора.
— Я ничего не понимаю, милая, — признается Анна.
— Он только с сиротками возится, — поясняет девочка, — а у меня бабушка.
— Бабушка — это хорошо.
— Хорошо, — понуро бормочет девочка, — только она старая и ворчит всë время.
Жаль, что ее нечем угостить и разговорить. Но помимо сладостей можно подкупить ребенка и по-другому.
— Так мы хотим заглянуть за забор? — Анна идет вдоль деревянных досок, пока не замечает ту, которая совсем плохо закреплена. Она дергает ее на себя, и с пронзительным треском доска отходит.
Девочка восторженно ойкает.
— Ты знаешь Тихона? — спрашивает ее Анна, снова рассматривая двор.
— Я тут всех знаю.
— Это не он? — Анна указывает на крупного мужчину, лениво бредущего к каким-то хозяйственным строениям.
— Это блаженный Мишка, — снисходительно говорит девочка, — он взрослый, но глупый. Бабушка говорит, потому что его уронили.
— Увидишь Тихона, скажи мне, — просит Анна. Она не очень часто имела дела с детьми, но Раевский как-то объяснял, что с ними надо как с прислугой: говорить твердо и спокойно, не позволяя усомниться, что тебя надо слушаться.
— А зачем вам Тихон? Вас кто-то обижает?
— Пока нет, — Анна подтаскивает деревянный ящик к дыре у забора, садится на него и приглашающе хлопает рукой рядом. Девочка охотно пристраивается у нее под боком.
— Тихон хоть кому даст в зубы, — весело щебечет она. — Он сильный.
В общем, Анна и так не сомневалась, что на Щемиловку с ней отправится кто-то с навыками «в зубы».
— Так что вы с бабушкой здесь делаете?
— Приносим пироги для бездомных. Бабушка постоянно о ком-то переживает… Летом у меня были вши, — гордо добавляет она. — Потому что мы блаженны духом.
— Ого, — уважительно говорит Анна. — А жонглер или танцор такой же сильный, как Тихон?
— Мы со Стешкой думаем, что он князь…
— Как — князь? — изумляется Анна.
— Переодеванный, — таинственно округляет глаза девочка. — Вот такой, — и она манерно крутит запястьями, растопыривая пальцы. Задирает нос и поводит плечом.
Это совсем загадочно, и остается только надеяться, что Прохоров не поднимет такую незатейливую свидетельницу на смех.
В дыре виден кирпичный кусок здания с крепкой железной дверью. Если поднять глаза вверх, взгляд упирается в окна второго этажа — забранные решетками. Кажется, девочки-сироты склонны к побегам.
— Я прошу-прошу бабушку, чтобы мне тоже можно было жить там, — девочка обиженно кивает на дыру в заборе. — Там весело.
— Откуда ты знаешь?
— Мы со Стешкей подглядывали. Она порченая, со шрамом на лице, говорят, дорога ей в прачки или стряпухи, другого толка не будет. Ну, из-за шрама. А других девочек учат разному, кого танцам, а кого, — тут она оглядывается, будто боясь увидеть ворчливую бабушку за спиной, — а кого и разным фокусам. Вроде как жонглировать или карточным… Но это секрет. Стешка говорит, если я расскажу кому-нибудь, бабушка тут же провалится под землю.
— Тогда никому не рассказывай, — пугается Анна.
Девочка, важная от хранимых в ней тайн, торжественно кивает.
Анна снова оглядывается на двор, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Сильного Тихона пока не видно. Должно быть, у него много других дел…
— Уй! — восклицает она, получив ощутимый толчок локтем в бок.
— Простите. Вот он, — восторженно лопочет девочка.
Мужчина лет сорока выходит из здания, прощаясь с тем, кто остается внутри здания. В его движениях есть что-то грациозное и небрежное, он гладко выбрит, щегольски одет и беззаботно смеется, а потом низко склоняется, вероятно, целуя руку женщине, невидимой за открытой дверью.
— С кем это он любезничает? — тихонько спрашивает Анна.
— С Евдокией Петровной, наверное… Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит — раба божья…
— Как зовут твою бабушку? — уточняет Анна, ведь Прохоров наверняка заинтересуется такой осведомленной старушкой.
— Вдова Старцева, — степенно отвечает девочка.
Мужчина, наконец, легко сбегает с крыльца, а дверь закрывается. За забором снова становится пусто. Девочка вздыхает.
— И где вы живете? — задает Анна новый вопрос.
— Бабушка говорит, что нельзя бездомным говорить свой адрес. Они обязательно придут и украдут у нас что-нибудь. Ты бездомная?
— Конечно, бездомная. Если бы у меня был дом, разве я пришла бы сюда?
Девочка встает и начинает прилаживать доску обратно. Очевидно, ее интересовал только танцор. Анна спешит на помощь.
— Бабушка не любит, когда я лезу к сиротам, — объясняет она. — Но мы всë равно иногда играем со Стешкой, ее-то ничему не учат.
— Обидно, наверное.
— Она надысь так ревела, что обещалась до крови зарезать Евдокию Петровну. А что, Стешке уже десять. Она знаете какая смелая? Говорит, если из нее тоже не сделают даму, подожжет этот… — тут глаза девочки округляются.
Из приюта выходит статная крупная старуха и подозрительно крутит во все стороны головой.
— Бабушка, — пугается девочка и стрелой несется к ней.
Напрасно Анна пытается разглядеть лицо старухи, та слишком далеко.
Прохоров велел не слишком досаждать здешним обитателям расспросами, а просто оглядеться. Значит ли это, что она сделала достаточно?
Девочка, ставшая соучастницей проказы с заборной доской, вряд ли доложит о разговоре бабушке. Впрочем, ребенок бесхитростен и прямодушен, может, и до грымзы доберутся слухи, что новенькая совала свой нос в приютские дела.
А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.
Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.
* * *
Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…
Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…
— Ты, что ль, тут новенькая? — раздается хриплое.
Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.
— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.
Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:
— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?
— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.
Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.
— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?
— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.
— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.
— В это сложно поверить.
— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…
Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:
— Здесь оставь.
Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.
  
— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.
— Правда.
— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…