Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Дык я вот он весь, туточки, — безмятежно отвечает Прохоров, — что покойник оцепенелый.
Прохоров ведь даже без оружия, безнадежно понимает Анна, он спустился вниз чаю попить и не собирался отстреливаться.
Однако она еще на что-то надеется:
— Но ключ всë равно надобен.
— Заставите ли вы меня поверить, что никто из вас не справится с сейфом? — усмехается Донцов.
— Открывайте, Анна Владимировна, — спокойно велит Прохоров.
  
Ладно. В конце концов она с самого начала обещала не драться за улики. Анна достает из кармана ключ — такой есть и у Голубева, и у Пети. Открывает замок, вопросительно переглядывается с Прохоровым. Введешь неверные цифры — и всë внутри уничтожится.
Он едва заметно качает головой.
Ну да, под оружием не забалуешь.
Движения медленные, будто сам воздух сгустился.
Гроссбухи кажутся тяжелыми, а ведь надо еще достать их так, чтобы задеть охранную кнопку на верхней панели.
— Вы же не выйдете отсюда, — ласково замечает Прохоров, пока Анна неуклюже возится с сейфом.
Донцов ему не отвечает, он сосредоточен на другом.
— Книжки на стол, откройте их на середине, — командует он, и она подчиняется, прислушиваясь к тому, что может происходить снаружи. Дежурный Сëма поймал сигнал тревоги, теперь ему надо передать его жандармам. Сколько минут это займет?
А если он отлучился? Отвлекся на телефон? Прошляпил?
И все ли выживут, если начнется перестрелка?
— Прошу, барышня, — писец, не опуская револьвера, свободной рукой достает из кармана короткую толстую колбу с темной жидкостью. Какая-то кислота.
Анна смотрит на нее с истинным ужасом — до судьбы бумаг ей сейчас дела нету, растворятся они или сгорят, пусть. Самой бы уцелеть как-нибудь.
Она принимает колбу осторожно, чтобы не уронить на себя, предлагает негромко:
— Позвольте я сперва хоть окно открою. Вам ведь тоже от ядовитых паров дурно станет.
Началова снова всхлипывает — за несколько шагов видно, какая крупная дрожь ее сотрясает.
— Лейте! — рявкает Донцов.
— Рукавами хоть закройтесь, — тоскливо советует Анна, с опаской прокручивая плотно подогнанную стеклянную пробку. О перчатках, видимо, и просить бесполезно.
Началова резко дергает накладной воротничок на лицо. Прохоров, зараза, только щурится.
Страшно, как же страшно. Одно неверное движение — и руки механика окажутся навеки обожжены. Она старается не думать о том, какую боль причинит даже капля кислоты, не позволяет злобным окрикам Донцова торопить себя. Пусть уж лучше стреляют, чем этакая пытка.
Едкий, сладковатый запах бьет в нос. Анна инстинктивно отстраняется, держа колбу в вытянутой руке.
Именно в эту секунду в мастерской становится совсем темно и тесно от черных мундиров. Гулко грохают выстрелы — в кого, от кого, ничего не понятно. Анна немедленно перестает соображать и глохнет, видит только серебристый росчерк стали сбоку от себя и не успевает понять, что это, откуда, лишь отдергивает руку, спасая ее от удара. Лезвие чиркает по пальцам, а колба падает из пальцев.
Всë, что Анна может, — это опуститься на корточки, она еще соображает, что пары и пули — сверху. Утыкается лицом в колени и закрывает голову руками. Тонко скулит, не слыша себя, и молится, чтобы Прохоров выжил.
* * *
Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем кто-то поднимает ее за плечи и выводит на улицу. Из глаз течет, в горле першит, а все звуки вокруг доносятся будто сквозь вату.
На несколько минут Анна слепнет, до того яркими ей кажутся день и снег. Кутаясь в чужую шинель, она мечтает снова научиться думать — но пока всë бессвязно, отрывочно.
— Прохоров? — спрашивает она какого-то жандарма, и он указывает ей на старика.
Они на заднем дворе, здесь стоят пар-экипажи, медленно говорит себе Анна. Этот неприятный звук, который кажется далеким, — рыдания Началовой, она сидит прямо на ступеньке.
Прохоров не белый, он серый. Приткнулся на заснеженной скамейке, держится за грудь. Анна бредет к нему, оскальзываясь и пошатываясь.
— Сердце? — спрашивает она, опускаясь с ним рядом.
— Перепугался я, Аня, — отвечает он. Она плохо его слышит, скорее читает по бледным губам.
Она прижимается к нему плечом, и они тихо сидят, глядя на суету вокруг. Носятся туда-сюда жандармы, приходит Зина с горячим чаем, но Анна едва не роняет кружку. Пальцы отчего-то плохо слушаются, да еще и скользкие.
Она разглядывает их — окровавленные.
— Откуда?
— Шпага, — коротко объясняет Прохоров. — Липовый Донцов колбу пытался выбить.
— Ах вот в чем дело, — она равнодушно вытирается снегом. Порезы несильные, а от холода и кровить почти перестают.
Зина поит ее, как маленькую, из своих рук. Горячее льется прямо в желудок, успокаивая горло. Анна быстро моргает, и глухота становится тише.
— В жизни бы не догадалась, что вы напуганы, Григорий Сергеевич, — говорит она громко и отчетливо. — Выглядели спокойно.
— Еще двух душ на своей совести я мог бы уже и не вынести… — устало произносит он. — Если бы вы, Аня, знали, скольких я не сумел спасти…
Она не придумывает, как его утешить, поэтому молчит. Отстраненно наблюдает за тем, как во двор вкатывается один из служебных экипажей и оттуда выходит Архаров. Замирает, оглядывая картину перед собой: рыдающую Началову, измученных Прохорова и Анну рядком на скамейке. Спрашивает:
— Что?
— Ряженые, Саш, — Прохоров как-то собирается даже, руку с груди убирает, выпрямляется, но не встает.
У Анны от этого движения пустеет плечо, и она недовольно ворчит себе под нос.
— Трое, один представился статским советником Донцовым, — коротко излагает старый сыщик. — Документы, мундиры, всë чин по чину. Устроили переполох, тьфу.
Тут Началова срывается со своей ступеньки и стремительной птицей бросается Архарову на грудь.
— Убили! Чуть не убили! — лепечет она жалобно.
Шеф даже покачивается от ее напора, терпит стоически, а взгляд устремлен на Анну с Прохоровым:
— Живы все?
— Кроме преступников, — презрительно кривится сыщик. — Саш, они даже не пытались пробиться — а у них под рукой были и Аня наша, и Началова, да и я без оружия. Прикрыться нами — милое дело. Но нет, они будто сами лезли под пули. Пришли с единственной целью: уничтожить бумаги. Выжить не рассчитывали.
— Уничтожили?
— На один гроссбух кислота попала, Голубев его песком быстро засыпал. А второй целый.
— Анна Владимировна, что с рукой?
Она не сразу откликается, поскольку будто спит наяву, потом встрепыхивается.
Анна Владимировна — это она. Обращаются к ней.
— Пара царапин шпагой, — сообщает, злясь на свою вялость. — Не больно даже.
— Мне всë понятно, — Архаров довольно бесцеремонно передает Началову одному из жандармов и направляется внутрь.
Анна с облегчением снова находит прохоровское плечо и приваливается к нему.
— А вы-то как поняли, что ряженые? Неужто лично настоящему Донцову представлены?
— Откуда, мы разного поля ягоды. Но вот у нашего Семëна Акимовича хранятся особые приметы важных чиновников… Я с утречка успел ознакомиться, когда Сашка велел их встретить. Настоящий Донцов хромать обязан, а липовый ровно ходил, не заваливался…
— Экий вы предусмотрительный, Григорий Сергеевич! — искренне поражается Анна.
— Послужите с мое, тоже бросите людям верить… А вы сегодня молодцом, Аня. С вами приятно иметь дело в сомнительных заварушках.
Она негромко смеется. Так вот как называется ад с кислотой, стрельбой и оружием — сомнительной заварушкой.
— Ох и кутерьма начнется, когда настоящая канцелярия явится, — мрачно добавляет Прохоров. — Как бы погоны не полетели.
  
— Какие погоны? Чьи? — изумляется она. — Преступники мертвы, гроссбухи сохранены… ну, хотя бы частично.
— Анна Владимировна, суть в том, что наши ряженые гости точно знали, в каких мундирах и в какое время явиться. А значит, будут трясти весь отдел в поисках того, кто эти сведения им любезно сообщил.