Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

В каюте нас ждал дядька и двое незнакомцев в неброской дорожной одежде. На полу стояли ящики с приборами; рядом лежали гражданская одежда и оружейные чехлы.
Катер дал гудок и отошел от пристани.
Дядя запер дверь каюты и развернул карту.
— Теперь по делу. Старая корневая тропа раскрыта и оставлена как приманка. Наблюдатель следил не столько за тайником, сколько за нашими секретами и дозорами: отмечал время смен, состав караулов и направления подхода. Когда понял, что казаки заинтересовались схроном, настоящий маршрут закрыли.
  
— Значит, по старой тропе больше никто не пойдет? — спросил Семен.
— Пойдут. Могут пустить мелкого переносчика с женьшенем или пачкой капсюлей. Такой человек знает только один участок и ничего не расскажет обо всей сети. Даже если его возьмут, хозяевам только лучше: так они отвлекут внимание от чего-то более важного.
Дядя указал несколько точек на карте.
— Сеть разделена на несколько звеньев. Мелкие корневщики и контрабандисты переносят товар. Наблюдатели следят за нашими постами и сообщают, какие тропы перекрыты. После этого для каждой партии выбирают новый путь по старым дорогам: промысловым тропам, сухим руслам, телеграфным просекам и временным гатям через болота.
Он провел пальцем от реки к сопкам.
— Но все это годится для пеших связных и вьючных лошадей. Оружейные ящики и другой тяжелый груз по болоту не протащишь. Для них должен существовать отдельный путь. Сначала груз выгружают с лодок, потом перекладывают на подводы.
— Такой спрятать сложнее, — заметил я.
— Верно. Целиком такую дорогу и не прячут. Маскируют места выгрузки и участки, где она пересекает тракты.
— Другие группы тоже их ищут? — спросил Илька.
— Шлыков работает ниже по Уссури, в районе Венюковой. Сыч, Бурый и Монах проверяют еще один участок. Наши люди наблюдают за китайским берегом и речными переправами. Вы должны постараться найти настоящий грузовой маршрут.
Дядя поднял на нас глаза.
— Увидите Руднева, постарайтесь взять живым. Но не лезьте, если нет полной уверенности, что возьмете целым. Он наша нитка ко всему этому клубку. Оборвем ее и снова останемся ни с чем.
Катер шел около двух часов. За это время мы переоделись в гражданское.
Я вновь стал Алексеем Васильевичем Мирским: потертая куртка, темные штаны, картуз и кожаный планшет. Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка: простая косоворотка, жилет, грубая куртка и мятый картуз. Бороду ему на этот раз не клеили.
Илька остался Илларионом Морозовым. Выдумывать ему другое имя было глупо: его знали в окрестных гасянах и на промысловых тропах.
Вооружились основательно. Я взял берданку, «Смит-Вессон», бебут Архиповых, зрительную трубку и сложенную в ранец пятнистую справу. Семен нес свой «Винчестер»; в кобуре у него лежал «Смит-Вессон», на поясе висели два ножа. У Ильки были берданка, подаренный мной револьвер, охотничий нож и легкий сидор с припасами.
Катер ткнулся носом в песчаную косу у старой лесной заимки. По судовой роли мы высаживались здесь как помощники изыскательской партии. Матросы перекинули сходни, и мы сошли на берег.
Первым делом устроили схрон. В выворотне старой сосны, под нависшими корнями, нашлось сухое место. На жерди, чтобы снизу не тянуло влагой, уложили свою справу: чекмени, шаровары и папахи. Все завернули в промасленную парусину, закрыли берестой, завалили листьями и мхом.
При нас остались документы прикрытия, маршрутный журнал, карта, компас, мерная веревка, пресс для растений, геологический молоток и мешочки для образцов.
Дядя показал условные зарубки на сосне.
— Если операция сорвется, возвращайтесь сюда на десятый день. Катер пойдет обратно. Решите добираться берегом и не ждать его, поставьте на той березе двойную косую зарубку.
Он пожал руки Ильке и Семену, потом задержал мою ладонь.
— Не рискуй зря, Андрей.
Аркадий Игнатьевич со своими людьми ушел вдоль берега в противоположную сторону, а мы остались втроем.
— Ну что, братцы, — сказал Семен, поправляя мешок. — Первое настоящее дело нашей тройки. В путь, с Богом.
Мы двинулись в тайгу. Илька шел впереди. Я держал направление по карте. Семен замыкал и время от времени отставал, проверяя, не тянется ли кто следом.
За первые два часа мы дважды делали петли. На влажной низине оставили хорошо заметный след, прошли по каменистому ручью, а затем широкой дугой вернулись к собственной тропе. Полчаса пролежали выше по склону, наблюдая за ней, но никто не появился.
Первую стоянку устроили вне предполагаемого района контрабандной дороги. Илька выбрал сухой распадок, где ветер тянул дым к реке.
Я выкопал между камнями небольшую ямку. Семен наломал сухого валежника, и мы развели маленький костер, почти без дыма. На нем разогрели оставшееся со свадьбы Меренского мясо, достали хлеб и пару луковиц.
Спать решили в стороне от костра. Соорудили под елями три лежки. Между кустами натянули сигнальные нити с погремушками.
Пока грелась еда, Илька присел у березы и поднял с земли лист.
— Гляди, Андрей.
Лист лежал темной стороной к небу, светлой вниз.
— И что?
— Большая часть листьев так легла. Старики говорят: коли березовый лист светлой стороной к земле ложится, зима тяжелая будет.
Семен усмехнулся:
— А ветер, стало быть лист переворачивать не умеет?
— Ветер умеет. Но белка нынче запасы высоко прячет, мыши траву под корни тащат, рябиновая кора грубая стала. И мороз рано пришел. Не только листья об этом говорят.
— Значит, полушубок мне и вправду нужен, да поскорее. Только когда его справить? То свадьба, то дело это. А у самого, кроме «Винчестера», ни хрена нет, — вздохнул Рыжий.
Мы поели. Семен устроился ближе к углям и протянул руки к теплу. В красноватом свете его лицо стало непривычно серьезным.
Я вспомнил слова Пассы.
— Сема…
— Чего?
— Старик говорил, что твой южный ветер пришел из ночи, дыма и закрытой двери.
Семен долго смотрел на угли.
— Больно много разглядел дед Ильки для человека, который меня впервые видел.
Он попытался улыбнуться, но не вышло. Илька молча подбросил в огонь ветку. Семен вытащил трубку, повертел в пальцах, однако набивать не стал.
— Ладно, братцы, слушайте. — Он придвинулся к огню.
— Мне тогда лет семь было. Может, восемь. Батя находился на полевой службе, а мы с матушкой жили не в станице. Перед отъездом отец взял дальний хутор-зимовник у старой кордонной дороги. Лошадей там держали, скотину, сено заготавливали. До ближайшей станицы версты три, а то и все пять.
Семен помолчал.
— Брат у меня, близнец. Василий. Васька. С виду мы одинаковые, даже батя иной раз путал, а матушка различала сразу. Я был шумный, драчливый, а Васька спокойный. Всегда сперва думал, потом делал. Не то что я. — Семен усмехнулся краешком губ.
— Крестики у нас разные были. Мне достался гладкий серебряный, а Ваське — с маленькой насечкой на нижнем конце. Матушка сама ее сделала, чтобы нас по малолетству не путать.
Он расстегнул ворот рубахи и вытащил тонкую цепочку. На ней висел небольшой почерневший крест.
— Ночью на хутор пришла ватага. Вместе с конокрадами были беглые и несколько абреков. Неведомо, как их в одну шайку свело. Я проснулся от лая собак и крика на базу.
Семен говорил спокойно, пальцами сжимая крест на груди.
— Матушка влетела в горницу, схватила меня и затолкнула в голбец под полом. Крышка там дубовая, тяжеленная. Закрыла ее, придвинула сверху сундук и велела сидеть тихо.
Он втянул воздух.
— А Васьки рядом не было, он отпросился в ту ночь спасть в конюшне на соломе, рядом с малым жеребенком. Вот матушка за ним и бросилась.
  
Угли потрескивали. В распадке стояла тишина. Сема глянул на небо и продолжил:
— Я сидел в темноте. Сначала кричали на базу, потом уже в доме. Слышал матушкин голос. Васька плакал и звал ее. Кто-то ломал мебель, топал сапогами. Потом дверь снаружи подперли и подожгли дом.