Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

Федюков для порядка повозмущался, но спорить с капитаном не стал. Катер предупредил станицу гудком и пошел к пристани.
— Значит так, — распорядился Митрофанов, обращаясь к старшему из жандармов. — Идем к местному атаману. Громова до утра определим в холодную. Вы с Чебышевым будете меняться и охранять, а господина Федюкова пусть определят на постой. Мне тоже найдется место при станичном правлении. Не на катере же всю ночь куковать.
  
— На выход, Громов.
Дверь распахнулась.
— Дозвольте сперва до ветру?
— Иди. Только без глупостей. Марин, Чебышев, за ним!
Когда мы выбрались из ивняка и направились к станичному правлению, из темноты навстречу выступили две здоровенные фигуры. Фонарь на столбе осветил знакомые лица.
— Ба! Глазам не верю! — раздался густой бас. — Никак сам Громов к нам пожаловал?
Братья Архиповы, Ермолай и Дмитрий, радостно улыбнулись, но тут же заметили жандармов с винтовками.
— Андрей, ты чего это под конвоем? — нахмурился Дмитрий.
— Назад! К задержанному не подходить! — крикнул жандарм, перехватывая берданку.
— Спокойно, братцы. — Я поднял руку. — Долго рассказывать. В Хабаровку везут на дознание.
— В Хабаровку? А сейчас куда тянут? — спросил Ермолай, глядя на конвойных.
— В холодную велено, до утра, — буркнул старший. — Отойдите, казаки. Не мешайте службе.
— В холодную? Как татя какого-нибудь? Не выйдет. Да и занята она нынче. Обождите здесь.
Ермолай развернулся и растворился в темноте.
Ждать пришлось недолго. Федюков и Митрофанов как раз подошли от катера, когда к пристани быстрым шагом направился атаман станицы Венюковой. Рядом с ним шел Ермолай.
— Здравия желаю, господа, — басовито поприветствовал прибывших атаман. — Слыхал, у вас арестант особый?
— Подозреваемый по делу государственной важности, задержанный по предписанию военного губернатора, — ответил хорунжий . — Следуем в Хабаровку. Прошу оказать содействие и предоставить помещение для содержания.
— Содействие окажем, отчего не оказать, — усмехнулся атаман в усы. — Только в холодную мы его не пустим.
— Это еще почему? Вы отказываетесь содействовать войсковому начальству? — спросил Митрофанов.
— Никак нет. Вам велено доставить его в целости. В холодной сейчас трое хунхузов, места и без того нет. Да и негоже казака с разбойниками держать. Громов для нашей станицы человек не чужой: сестру Архиповых из плена вытащил. К тому же вы сами сказали, что он пока подозреваемый. У нас постоялый двор справный. Там и вас разместим, и конвою тепло будет, и Громову отдельную комнату выделим. Поставите у двери часового, никуда он не денется.
Хорунжий помолчал и переглянулся с Федюковым.
— Извольте. Но если сбежит, ответственность разделите со мной.
— Не сбежит, — сказал Ермолай. — Казак от своих слов не бегает.
На постоялом дворе меня заперли в небольшой, но чистой комнате на втором этаже. У двери уселся жандарм.
Я бросил суму на кровать, снял сапоги и вытянулся поверх одеяла. Вскоре постучали. В комнату заглянул старший конвоя, а из-за его спины протиснулся Дмитрий Архипов с объемистым узлом.
— Вот, брат, держи. — Дима положил сверток на стол. — Ермолай велел передать. Тут пироги с рыбой, сало, свежий хлеб и табачок. Матушка узнала, что ты здесь, сразу собирать кинулась.
— Благодарствую. Неловко даже.
— Брось, Андрей. Ты нам сестру вернул, мы твою доброту до гроба помнить будем. Держись в Хабаровке. Там, глядишь, начальство разберется.
Он крепко пожал мне руку и вышел.
Подняли меня около пяти утра, когда над рекой еще висел серый туман. Над Уссури разнесся гудок катера, котлы уже набирали пар.
У пристани, несмотря на такую рань, стояли братья Архиповы. Рядом с ними, кутаясь в пуховую шаль, ждала Настя. Увидев меня, она робко улыбнулась и помахала рукой.
— С Богом, Андрей! — крикнул Ермолай, когда я ступил на сходни. — Ты там не плошай. На обратном пути обязательно к нам заезжай. Ждать будем!
— Заеду!
Катер дал гудок. Плицы забили по воде, перемалывая туман, и пристань Венюковой растаяла в серой дымке.
Весь день мы шли вниз по Уссури. Река ширилась, берега раздвигались, тайга тянулась по сторонам бесконечным зеленым морем. Я сидел в каюте и пытался понять, как снова влез в очередную заваруху. Поганей всего было то, что теперь здесь замешалась политика.
К вечеру вода за бортом изменила цвет. Мутные желтые буруны Уссури встретились с темной водой огромной реки.
Мы вышли в Амур.
Он поражал шириной и мощью течения. На его фоне наш катер казался щепкой. Вскоре на высоком правом берегу появились строения: сперва отдельные дома, потом добротные кирпичные здания и золотые купола церквей. У причалов теснились пароходы, баржи и плашкоуты.
Мы приближались к Хабаровке, центру Приамурского генерал-губернаторства, где решалось многое из того, что происходило на всем Дальнем Востоке империи.
Катер сбавил ход, прошел между судами и направился к пристани военного ведомства.
Оттуда меня повели пешком. Впереди шагали Федюков и хорунжий , по сторонам держались оба жандарма. По установленному порядку казака следовало поместить в холодную при Войсковом правлении. Однако Уссурийское казачье войско учредили совсем недавно, и собственной холодной при правлении оно еще не имело. Поэтому задержанных казаков временно содержали на гарнизонной гауптвахте по соглашению с военным начальством.
Городская жизнь разительно отличалась от станичной. Колеса пролеток и телег вязли в раскисшей глине. Вдоль домов тянулись дощатые мостки. Мимо сновали мастеровые, офицеры вели дам, стараясь не забрызгать платья.
На меня, шагающего с жандармами, оборачивались. Одни шептались, другие поспешно отводили глаза. После Лончаково город казался огромным, шумным и совершенно чужим. Там меня знали по имени, а здесь видели перед собой лишь арестанта.
Вскоре мы подошли к мрачному зданию из темного кирпича за высоким забором. Это была гарнизонная гауптвахта на Военной горе.
В дежурной Федюков положил перед офицером бумаги и опечатанный ранец с оружием.
— Задержанный Громов доставлен согласно предписанию. Вот опись изъятого. Оружие и вещественные доказательства передаю под вашу расписку.
Пожилой поручик с равнодушным взглядом сверил печати, пересчитал узлы на бечеве и расписался в журнале.
— Принять подследственного. В третью одиночную.
— Позвольте, господин поручик. Какого подследственного? В предписании сказано: подозреваемый, доставленный для дознания.
Поручик даже глаз не поднял.
— На гауптвахте все равны. Увести.
Меня обыскали, забрали портупею. Дорожную суму с харчами тоже изъяли, оставив лишь сменное исподнее. Затем повели по коридору, где шаги гулко отдавались от низкого потолка.
Камера оказалась узкой, шага три в длину. Крошечное зарешеченное оконце под самым потолком впускало бледный свет. Вдоль стены темнел сколоченный из плах топчан, в углу стоял деревянный ушат.
Лязгнул засов, провернулся ключ и я остался один.
Примерно через два часа за дверью послышались шаги. Меня вывели, подняли на второй этаж и подтолкнули в кабинет следователя.
За массивным дубовым столом сидел человек в гражданском мундире Министерства юстиции, с петлицами коллежского асессора. Узкое лицо, аккуратная бородка, пронзительные голубые глаза. Перед ним лежала толстая папка.
— Присаживайтесь, Громов. — Он указал на стул. — Судебный следователь по особо важным делам Александр Иванович Пилипенко.
Я сел и выпрямил спину.
— Господин следователь, прежде чем вы начнете задавать вопросы, хочу прояснить свой статус. Почему со мной обращаются как с осужденным? Я подозреваемый, а меня бросили в одиночную камеру, лишили вещей…
  
— Оставьте этот тон, Громов. — Пилипенко открыл папку. — Вы больше не подозреваемый. Вы обвиняемый. Постановление вынесено мною сегодня утром на основании документов, поступивших из Министерства иностранных дел.