Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

  
Абиссинец 1889. Том 4
   
Глава 1. Арестант Громов
 
Я молча смотрел на Василия Петровича Федюкова, чиновника губернской канцелярии, только что закончившего читать предписание о моем задержании. Рядом с ним стоял представитель войскового начальства — хорунжий Антон Павлович Митрофанов. Именно ему надлежало принять предписание к исполнению. В станице гражданский чиновник не мог сам распоряжаться задержанием казака. За спиной обоих ожидали два жандарма.
  
И часа не прошло после рукобития, а я разом превратился едва ли не в преступника. Праздничный стол еще не успели убрать, большая часть румяного каравая лежала на рушнике, а в горнице словно похолодало. Судьба опять пыталась перечеркнуть все, к чему я так долго шел.
Первым опомнился Степан Анисимович. Крестный шагнул вперед.
— Это как понимать, ваше благородие? Неужто казака по французской указке брать станете? Андрей Новую Москву защищал. Отец его, мой побратим, под французским снарядом голову сложил. Самого Андрея за храбрость отметили, а теперь в преступники записывают? Французы наших без суда в петлю сунуть собирались. Захват «Метеора» был единственным спасением от виселицы. Что хотите делайте, но крестника на расправу я не отдам.
— Вахмистр Кравцов, что вы себе позволяете? — оборвал его Овсянников. — Перед вами предписание военного губернатора, принятое к исполнению войсковым начальством. Громов обязан проследовать в Хабаровку для дознания. Ни о выдаче Франции, ни о каторге, ни о приговоре речи нет. Он подозреваемый, а не осужденный. Смуты в станице я не допущу. Любая попытка помешать исполнению предписания будет расценена как открытое неповиновение.
Атаман повернулся к хорунжему и спросил уже спокойнее:
— Каков порядок конвоирования, Антон Павлович?
— Громов задержан как подозреваемый, — ответил Митрофанов, — и самовольно покидать расположение не имеет права. До Хабаровки он будет находиться под неотлучным надзором двух жандармов. 
Акулина Никитична охнула, схватилась за сердце и осела на лавку.
— Воды, живо! Расступитесь, дайте воздуху! — распорядился Юдинцев.
Он уже был рядом. Достал из саквояжа пузырек и принялся отсчитывать капли.
Пелагея Александровна шагнула к чиновнику.
— Чтобы с ним как с преступником не обращались, слышите? Не заслуживает он этого.
— Истинно так, — поддержала ее пришедшая в себя Акулина Никитична. — Он отца под теми снарядами потерял, а теперь еще сам ответ держать должен?
Я посмотрел на Сашу. Она побледнела, но держалась стойко. Только пальцы, лежавшие на коленях, крепко сцепились.
Баба Серафима одернула темный фартук:
— Раз на дознание везете, так и обращайтесь по закону. Чай, не преступник он.
Тут уже не выдержали мои друзья.
— Я с ним до Хабаровки пойду, — сказал Илька. — Он мой побратим.
— Мы всей командой за него поручимся и показания дадим, — загудели Прохор с Меренским. — Глеб Маркелович, отпустите нас с Андреем!
— Я тоже с братом поеду! — Олег ринулся вперед.
— Отставить балаган! — рявкнул Овсянников. — Если следствию понадобятся свидетели, вызовут по форме.
— Тихо, братцы. — Я поднялся из-за стола. — Глеб Маркелович прав. Поеду один. На месте разберутся, тогда уж и вернусь домой.
Иного выхода не было. Стоило крестному или друзьям перегнуть палку, дело могли обернуть бунтом или мятежом. Название само не шибко важно. Под ударом оказался бы не только я, но и дорогие мне люди.
— Оружие приготовьте к сдаче, — сказал хорунжий.
— Мой револьвер в сенях.
Один из жандармов принес кобуру. Федюков, принявший на себя составление описи, вынул оружие и бегло осмотрел.
— Американский «Смит-Вессон». К французским трофеям не относится.
— Я выменял его позже у десятника Албазова. К событиям на канонерке он отношения не имеет.
— Вещественным доказательством револьвер не является, — заключил чиновник. — Но как подозреваемому брать его с собой вам не дозволено.
При Овсянникове, Митрофанове и конвойных «Смит-Вессон» передали Степану Анисимовичу на хранение.
— Нам надлежит принять, описать и опечатать французское оружие и другое имущество, относящееся к тем событиям, — продолжил Федюков.
— Все хранится в курене Кравцовых, где я живу.
Мы вышли со двора бабы Серафимы. Со мной пошли Федюков, хорунжий , Овсянников, два жандарма, Степан Анисимович, тетка Поля, Акулина Никитична и Олег. Остальным атаман велел разойтись по домам и не разводить балаган.
Я возвращался по той же улице, по которой совсем недавно шел свататься. Только теперь рядом шагал конвой. Меня не связывали и не придерживали, но намерения показывали ясно. Да и лезть в бутылку самому сейчас было не с руки.
— Чего это Андрея повели? Никак на каторгу? — донеслось из-за плетня.
В курене я открыл сундук и выложил на стол французские трофеи. Каждая вещь напоминала о тесном кубрике, ожидании петли, мокрой палубе, шторме и пятнадцати смертниках. Для чиновника это были вещественные доказательства. Для меня — нечто большее.
— Винтовка системы Кропачека, винтовка Лебеля, морской тесак, кожаный ранец, — перечислял Василий Петрович, занося все в журнал. — А револьвер системы Шамело-Дельвиня?
— Обменян у десятника Албазова на «Смит-Вессон».
— Его мы тоже обязаны изъять.
— Я распоряжусь, — вмешался Овсянников. — Револьвер доставят в правление.
Федюков кивнул. Из ранца мне позволили выложить личные вещи, после чего жандармы забрали оружие.
Пелагея Александровна принесла дорожную сумку. Я сложил туда сменную рубаху, исподнее, мыло, немного денег и документы.
Акулина Никитична стала добавлять хлеб, копченое мясо, яйца и туесок с медом, никак не могла остановиться.
— Матушка, ну куда ему столько? — Тетка Поля мягко отвела ее руки и оставила лишь то, что могло пригодиться в дороге.
Под присмотром конвоя меня повели в станичное правление. У крыльца уже ждал Албазов. Он передал Шамело-Дельвиня Овсянникову и молча посмотрел на меня. По лицу Дениса Палыча было видно: сказать ему хотелось всякого, но при Митрофанове он сдержался.
В кабинете изъятое внесли в протокол, я расписался в описи.
— Извольте выдать копию для рапорта в окружное правление, — потребовал Овсянников.
Федюков заполнил еще один лист и передал атаману.
Когда с формальностями закончили, меня повели к пристани. Возле небольшого парового катера уже собрались близкие. Саша пришла вместе с моими друзьями.
Я остановился в нескольких шагах от нее.
— Жди меня, Саша. Я вернусь. Все для этого сделаю.
— Я буду ждать, Андрей, — ответила она. — Береги себя. Ангела-хранителя тебе в дорогу.
Она перекрестила меня. Не заплакала и не бросилась ко мне, только крепче сжала край платка.
— И ты дурными мыслями себя не изводи.
Степан Анисимович подошел ближе.
— Если бумаги какие дадут подписывать, сперва читай внимательно. Правды не скрывай, но лишку не болтай.
— Понял, крестный.
— По первому зову в Хабаровку двину, анда, — сказал Илька, выступив из толпы.
— Держись, Абиссинец. Где наша не пропадала! — бросил Моренченко
Я поднялся на борт. Меня сразу провели в маленькую пассажирскую каюту у рубки. Формально я оставался задержанным для дознания, выйти без разрешения не мог, а у двери встал жандарм из конвоя.
Через крохотное окно я смотрел на берег. Катер дал гудок, плицы зашлепали по воде, и пристань стала отдаляться. В Лончаково оставались Саша, крестный, тетка Поля, Олег и мои друзья.
Примерно через три часа сумерки накрыли реку, берег и вода слились в одну темную стену. Катер сбавил ход. За переборкой раздался голос капитана:
  
— Все, ваше благородие. Дальше в темноте не пойдем.
— Как не пойдем? У меня предписание доставить подозреваемого без промедления!
— А я вам говорю: ночью идти — верная смерть. После дождей вода гуляет, фарватер меняется. Корчей и топляков с верховьев нанесло. Напоремся на бревно и пойдем ко дну вместе с вашим губернаторским предписанием. Вон огни станицы Венюковой. Там заночуем, а с рассветом двинемся дальше.