Запертый сад
– Вчера было несовершенное будущее время, – сказала она. – Сегодня тоже?
Кристофер закатил глаза.
– Зачем бы я стал учить дважды одно и то же?
– Прекрати разговаривать с матерью таким тоном!
– Может, пойти в гостиную, там потише? – предложила она. – И давай я сделаю чаю, Джонатан, чтобы ты согрелся. И вот еще, – сказала она Кристоферу, открывая буфет и доставая оттуда упаковку лимонной карамели. – Вот, возьми.
Кристофер выразительно дернул плечом, всем своим видом говоря: я знаю, что ты пытаешься меня подкупить. Ему было почти шестнадцать, он уже вырос выше нее, но такой худющий и весь как пружина. Сколько ему предстоит боли и радости, подумала она, подавляя желание обнять сына, который пытался отказаться от ее липкого подношения и наказать ее за то, что она пытается вынудить его общаться с отцом.
Но конфету он все-таки взял.
– Скажи матери спасибо, – сказал Джонатан.
– Он сказал, – соврала она, снова подавив желание коснуться бледной веснушчатой щеки.
– Что ж, оставим тебя в покое, – проворчал Кристофер, хлопая дверью.
Ее старшее дитя, восемнадцатилетняя Элеонор, вошла в кухню с учебником биологии.
– Чем здесь пахнет? – спросила она. – Ты опять что-то сожгла?
Джейн указала на свое шерстяное платье.
– О, прекрасно, его давно надо выбросить. Ты в нем всегда так нелепо выглядишь. Где папа?
Джейн кивнула на дверь гостиной, и ее дочь тут же заглянула туда.
– Пап, ты не можешь мне помочь?
– Дай мне пять минут, – откликнулся он.
Элеонор этим летом должна была сдавать экзамен на Высший национальный сертификат [5], чтобы поступать в медицинский институт. К удовольствию Джонатана, она собиралась пойти по его стопам и, к счастью, радовалась возвращению отца – этого незнакомца, которого она не видела пять лет.
– Что там у тебя? – спросила Джейн, отодвигая гладильную доску.
– Ферменты.
До рождения Элеонор Джейн была медицинской сестрой в учебной клинике в Лондоне. А во время войны подменяла в Оукборне врача, доктора Хьюза, который был уже на пенсии и приехал специально, чтобы лечить обитателей этой отдаленной деревни, но в основном болел сам.
– Я, наверное, смогу тебе помочь.
– Спасибо, но я лучше дождусь папу. Что у нас на ужин?
– Омлет.
– Опять?
Вся страна жила на яичном порошке, но благодаря пациенту, который платил Джонатану продуктами, они могли позволить себе такую роскошь.
– Не смотри на меня так, мама. Ты же знаешь, я всегда терпеть не могла яйца. И вообще, их тут только девять, – сказала Элеонор, заглянув в кладовку.
– Я не голодна, – снова солгала Джейн. До войны на этой кухне готовились целые пиршества – пироги с курятиной, лимонные пудинги, ростбиф, шоколадный мусс… Она схватилась за живот.
– Дорогая, ты не можешь вывести Расти на прогулку? Ненадолго?
– Мам, у меня завтра контрольная!
Ее старшая дочь всегда хотела быть первой ученицей в классе, все делать как следует. И неизменно достигала цели. Но порой это давалось ей нелегко.
Джонатан заглянул в дверь:
– Элеонор, ты хотела, чтобы я тебе помог?
– Я не понимаю про ферменты.
– А что там у Кристофера с французским? – спросила Джейн.
– Он сказал, что без меня обойдется, – ответил Джонатан, усаживаясь за кухонный стол рядом с дочерью. Джейн подала ему чашку чаю, стараясь не замечать, как дрожат его руки. Когда он вернулся, это был легкий тремор, и она надеялась, что дома станет полегче: забота, нормальное питание, не слишком утомительная работа. Перед войной он был консультирующим торакальным хирургом, считалось, что впереди его ждет блестящая карьера. Но тремор становился только хуже.
– Что на ужин? – спросил он.
– Омлет.
– Опять?
– Опять.
Она взбивала яйца в крутую пену, слушая, как ее муж рассуждает о макромолекулах, прилипающих к субстрату, и о конкурентных ингибиторах, и наблюдала, как лицо Элеонор становится все более несчастным. «Помедленнее, – хотелось ей сказать. – Она не понимает. Она не такая быстрая, как ты, не такая способная. Таких вообще мало».
– Что со мной не так? – спросила Элеонор, глотая слезы. – Я просто не понимаю.
Не подумав, Джейн выпалила:
– Да это ж просто школьная контрольная!
Элеонор тут же набросилась на нее:
– Господи, мама! До первого экзамена осталось всего шестьдесят два дня!
Тут в кухню вбежала Джулиет и с разбегу обняла мать.
– О, пожалуйста, скажи, что у нас опять будет омлет!
Джулиет была ее чудо-ребенком. Она была совершенно счастлива в школе. Совершенно счастлива, что вернулся отец – хотя она его едва помнила. В восторге от омлета. Джейн крепко прижала к себе свою маленькую безмятежную дочку, но тут в коридоре зазвонил телефон.
Со страшным грохотом Джонатан поднялся, чтобы пойти и взять трубку.
– Это мистер Мартин, – сказал он, вернувшись. – Младенец решил явиться на свет раньше, чем мы полагали.
– Привет ей от меня, – сказала Джейн, думая: «Миссис Мартин предпочла бы, чтобы я сейчас была с ней, она меня знает, она рожала со мной прошлые два раза». Однако, наблюдая, как муж проверяет медицинский чемоданчик, она понимала, что он все сделает как надо. Надев белый халат, он обретет терпение и ласковость, которые нынче не даются ему дома.
Она проводила его к двери и легонько поцеловала в щеку.
Глядя на удаляющуюся машину, она думала: «А в войну я уезжала на работу».
Глава 5
Придя домой из Оукборн-Холла, Джордж Айвенс снял грязные сапоги и аккуратно поставил их на газету, которую миссис Тернер расстелила у входной двери. Встреча с Рэйнами утомила его, и ему хотелось посидеть в покое, включить граммофон – прощальный подарок его прихожан из Уайтчепела, – послушать Моцарта и обдумать свои впечатления от сегодняшнего визита.
Но миссис Тернер окликнула его:
– Чай готов!
И он почувствовал запах копченой рыбы.
Не снимая пальто, он прошел по тщательно натертым полам в чисто убранную гостиную. Сел за стол, где все было накрыто для ужина, а прямо перед ним над камином висела фотография единственного сына миссис Тернер, уверенно улыбающегося в объектив в своей летной форме, незадолго до того, как его сбили – снаряд попал в хвост «Ланкастера».
Несоразмерно большие для этой комнаты напольные часы пробили пять. Он еще совсем не хотел есть, но миссис Тернер готовила ему вечернюю еду все раньше и раньше. Он почти ожидал, что она начнет подавать обед и ужин прямо на завтрак, чтобы уж покончить с этим поскорее.
Айвенс поежился в тонком пальто и стал думать, что, собственно, произошло во время визита. Он никогда раньше не встречал таких людей, как Рэйны, – с титулом, землями, деньгами. Стивен Рэйн – сэр Стивен, поправил он себя – был баронетом, и его титул веками передавался из поколения в поколение.
В Лондоне у Айвенса были коллеги и друзья из социалистов, которые выступали против таких, как Рэйны. «Только не поддавайся старой феодальной системе!» – говорили они, когда он сообщал, что уезжает в деревню, а он смеялся в ответ и обещал не поддаваться.
Совсем наоборот.
Он понимал, что переезд в Оукборн из Ист-Энда будет для него экзаменом на предрассудки, которые он приобретал с детства, видя, как дети ходят в школу босиком, потому что у них нет целой обуви, голодные, потому что у них нет денег на завтрак, а их родителей постепенно перемалывает неравная борьба с бедностью. Когда он шел к Большому дому, он удивлялся, как можно найти моральное оправдание тому, чтобы жить в здании с двумя башнями и, как ему говорили, с 365 окнами, и ему пришлось напоминать себе, что живи мы хоть в хижинах, хоть во дворцах – мы все дети Господни.
Но на самом деле, цедя слабый чай из единственной – он заметил – нещербатой чашки, ерзая на кресле из-за впившейся в бедро сломанной пружины, вместо того чтобы подавлять возмущение от несправедливости распределения благ, он мог только ужаснуться плачевному состоянию дома. В какой-то момент разговора он потерял нить, поскольку ясно увидел крысу – она смотрела на него из плешивой головы старой тигровой шкуры.