Запертый сад

Так вот почему он решил явиться на это чаепитие. Чтобы прочитать викарию проповедь о зле. Она хотела извиниться, сказать: «Он не всегда был таким. Он находил красоту в мире. Во мне».
– Подождите немного, – не унимался Стивен, – скоро мы снова начнем ненавидеть русских и захотим убивать теперь их. Или будем сносить что угодно, любые ужасы, просто потому что мы слишком апатичны, чтобы что-то отстаивать. А, преподобный? Вы согласны со мной?
  
Викарий опустил на столик чашку с блюдцем.
– Я… я не знаю, что ждет нас в ближайшие годы. Отчаянно надеюсь, что вы не правы.
– Конечно, вы надеетесь.
Элис бросила на мужа гневный взгляд. «Унижай меня сколько хочешь, – думала она, – но нашего гостя, который только что приехал в эту деревню, к нам, не смей».
Она сделала попытку отвлечь его на себя:
– Стивен когда-то совсем иначе говорил о моей любви к природе. Однажды, во время войны, его не было почти полгода, а потом он вернулся и привез прекрасное стихотворение о том, как я люблю гулять в любую погоду, и даже когда он находится за сотни миль от меня, я прилетаю к нему вместе с ветром, будь то яростный ураган, сбивающий листья, или нежный бриз…
– Хватит, Элис. Это был романтический вздор.
– О нет! – сказал викарий. – Как прекрасно писать о своей жене с такой любовью.
– Да, это было прекрасно, – сказала Элис. – То есть это и сейчас прекрасно.
Стивен не слушал. Он снял с полки маленький томик собственных стихов. «Пожалуйста, не надо», – подумала Элис. Вероятность, что викарий читает по-французски, стремилась к нулю.
– Вот, – сказал Стивен. – Отлично годится на растопку.
Викарий начал медленно перелистывать страницы.
– Спасибо большое, но мой французский ужасен.
– Точно как мой! – воскликнула Элис, чтобы сгладить неловкость.
Однако викарий, по всей видимости, не чувствовал никакой неловкости. Когда он повернулся к Стивену, на его лице читалась жалость:
– Я тоже думаю о новой войне. О том, как легко ненавидеть друг друга, как легко забыть, зачем мы здесь. И когда, когда….
На ужасное мгновение Элис показалось, что он потерял нить разговора. В тишине она слышала шум и надеялась, что это просто мышь пробежала под половицей или эхо донеслось из каминной трубы – там свили гнездо галки.
Наконец викарий снова заговорил:
– Когда я учился в богословском колледже, нам давали такое задание. Нас было двенадцать человек, и ни один из нас не мог покинуть помещение, пока не признает, что способен на убийство. И мы все признались в этом в конце концов – и не только потому, что проголодались. А потому что, боюсь, вы совершенно правы.
– И что же с этим делать? – спросил Стивен, откидываясь в кресле и соединяя кончики пальцев. «Словно надменный профессор экзаменует студента», – подумала Элис.
– Я молюсь.
– О чем же?
– Чтобы я мог измениться.
– В самом деле? Вы считаете, это поможет?
«Господи, пусть он уже перестанет», – взмолилась Элис.
Викарий негромко ответил:
– Я думаю, в каждом из нас живет эта страшная сила, и если мы сталкиваемся с чем-то, что ее разжигает, то вся эта чудовищная энергия может высвободиться, и мы окажемся способны убивать и пытать себе подобных. Мы все. Многие проходят по жизни, не подвергаясь этому испытанию. Поэтому я просто молюсь, чтобы Бог дал мне силу поступить правильно, если меня это испытание настигнет.
– Значит, – не отступал Стивен, – когда упадет бомба…
– Если упадет бомба, – прервала его Элис. – Стивен уверен, что атомной войны не миновать. То, что случилось в Японии, случится снова.
– Я оказался прав насчет той войны, – сказал Стивен. – Но меня никто не слушал.
На это Элис нечего было возразить.
Он и впрямь оказался прав. Уже в начале 1937-го он пришел в отчаяние. Почему его коллеги по Министерству иностранных дел не видят того, что находится у них прямо под носом? Что зло уже шагает по Европе и любое соглашательство играет на руку Гитлеру? Он лежал без сна, они разговаривали об этом до утра. Она брала его лицо в ладони, ласкала его, успокаивала и говорила себе: «Что бы ни случилось, ничто не сможет разрушить нашу любовь».
Ее муж неотрывно смотрел на викария – казалось, он взглядом старался заставить его говорить. Вот это он делал на войне? Заставлял людей говорить?
Однако ее страхи отступили, когда, словно в ответ на ее молитвы, мужу пришлось прерваться. Миссис Грин вошла в комнату и сказала, что сэра Стивена просят к телефону. Они все поднялись, и Элис пошла провожать викария к двери, терзаясь тем, какой прием ему оказали.
– Позвольте мне отвезти вас домой, – сказала она, чтобы хоть как-то загладить их вину.
– Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь обо мне.
Она наблюдала, как он уезжает на велосипеде. Он отказался с такой твердостью, что на какое-то мгновение ей показалось: это он беспокоится о ней.
 
Глава 4
 
В доме под названием Олд-Дауэр, фасад которого выходил на общинный луг, Джейн Даунс услышала, как ключ поворачивается в двери – вернулся домой ее муж, доктор. Прихрамывая, Джонатан зашел в кухню.
– Ужин еще не готов? – спросил он.
Ответ на этот вопрос был настолько очевидным, что Джейн едва не швырнула в него утюгом. Однако вместо этого сказала с улыбкой, разглаживая его рубашку:
– Еще нет, милый.
Тем временем Джулиет, их младшая дочь, начала играть рождественскую песенку о добром короле Вацлаве.
– О господи! – раздраженно воскликнул Джонатан. – Пасха на носу. Можно было уже выучить мелодию.
– Я поговорю с ней, – отозвалась Джейн, размышляя, нельзя ли не гладить свое шерстяное платье. Нет, пожалуй, нельзя.
Джонатан склонился к угасающему очагу.
– Ну и холодина! – Он попытался разворошить тлеющие угли и выронил кочергу, выпустив в комнату целое облако золы.
– Я уберу, – сказала она, глядя, как он пытается наклониться.
– Не суетись. Слушай, Джейн, невозможно разжечь хороший огонь на вчерашней золе, нужно чистить камин.
До войны – надо бы научиться перестать думать об этом, – но до войны камин всегда был вычищен. До войны на кухне хозяйничали две горничные в аккуратных черных платьях. Посуда сверкала, стол был накрыт, постельное белье пахло свежестью, полы были чисто выметены, ужин приготовлен. Запах горелой шерсти вернул ее к реальности.
Она посмотрела на испорченное платье. Когда-то это был дом ее родителей. Она выросла здесь и вернулась сюда осенью 1940 года, потому что ее собственный дом в Баттерси, где они с Джонатаном счастливо прожили почти пятнадцать лет и родили трех детей, был разбомблен в ночь на второе ноября – ровно в три минуты второго. Она нашла на развалинах остановившиеся часы.
– Джулиет! – заорал Джонатан, когда дочь вновь налегла на педаль фортепиано. – Умоляю, дай нам передохнуть!
Горничных давно и след простыл – они пошли на фабрики, чтобы вместе с подружками делать бомбы, и никто из них не вернется в услужение, даже если бы ей было чем им платить.
– Мам! – Кристофер, их средний сын, положил тетрадку с французскими упражнениями на гладильную доску. – Проверишь меня?
– Конечно, но… – Ужина по-прежнему не было, в раковине громоздилась посуда, надо было запереть кур и выгулять собаку. – Может, пусть папа проверит? Он лучше меня знает французский. Джонатан!
– М-м-м, – протянул тот, переставляя протез с таким стоном, что его, подозревала Джейн, услышали в соседней деревне.
– Поможешь Кристоферу с французским?
– Да ладно, не надо, – сказал Кристофер. – Я не…
– Не что? – нахмурился отец.
«Не хочу твоей помощи, – подумала Джейн. – Не хочу, чтоб ты был здесь. Не хочу, чтоб ты жил в этом доме».
  
– Дорогой, – сказала Джейн сыну, – давай-ка посмотрим, что у тебя там?
Кристофер просверлил ее взглядом.
– Кристофер! – рявкнул Джонатан. – С тобой мать разговаривает!
«Да не ори ты на него как фельдфебель», – молча взмолилась Джейн.