Падение Левиафана (СИ)
Выслушав перевод, гордый аристократ вновь харкнул русскому на сапог. Что ж, на что напрашивался, то и получил. Корней коротким, но страшно сильным ударом кованого носка сапога снизу-вверх пробил турку в голову. Раздался тошнотворный хруст, и комендант обмяк, рухнув на камни тряпичной куклой. Выжил ли он после этого — Корнея не интересовало.
А тем временем снаружи, за стенами Исакчи, земля уже гудела. Огромное облако пыли стремительно катилось к распахнутым воротам — тысяча русских всадников, переодетых в османские мундиры, летела на штурм.
Хаос, царивший вокруг, достиг своего апогея. Сотня турецких сипахов из передового лагеря, только что сошедшая с понтонов, увидев несущуюся к форту кавалерию, не задумываясь пришпорила коней и устремилась следом. Туркам и в голову не пришло поражать в спины тех, за кем они гнались — они были свято уверены, что это свежий турецкий полк спешит на помощь гарнизону, внутри которого творится непонятно что.
Русские командиры, скачущие в арьергарде, видели этот «хвост». По цепочке вперед передали, что на плечах висит турецкая конница. Но останавливаться, дробить силы или принимать бой в поле никто не собирался. Главной и единственной целью было ворваться в цитадель. А если следом влетят еще сто сипахов… пусть лезут в пасть.
К тому моменту диверсанты уже подали сигнал: надвратная часть и артиллерия под их полным контролем.
С высоты бастиона картина была видна как на ладони. Бойцы второго ударного плутонга, захватившие орудия, уже споро развернули тяжелые стволы в сторону дороги. Они четко видели цель — отряд сипахов отставал от лавины русской конницы всего на сотню шагов. Расстояние мизерное, но для опытных пушкарей этого было вполне достаточно. Оставалось лишь взять ювелирное упреждение, чтобы пропустить в ворота своих и снести свинцовым шквалом тех, кто дышал им в затылок.
— Ложись! — истошный крик разорвал грохот боя.
— Ба-бах!
Чугунная граната с шипением ударилась о камни и разорвалась в нескольких шагах от Чеботаря. Стальные щиты телохранителей глухо звякнули, приняв на себя сноп мелких осколков. Двое русских бойцов, стоявших чуть сбоку, сдавленно охнули: одному посекло ногу, другой выронил штуцер, схватившись за окровавленную руку. Раны были не смертельными, но раненый боец в такой мясорубке — это уже пробитая брешь в обороне.
Чеботарь нутром, кожей почувствовал, как меняется рисунок боя. Да, диверсанты уже покрошили врага изрядно. Да, вторая волна османской атаки захлебнулась в собственной крови, напоровшись на шквальный огонь картечниц. Но турки начали приходить в себя. Они больше не лезли напролом тупой, ослепленной яростью толпой — за исключением тех, кто насмерть рубился в узком створе ворот, где в жуткой давке уже невозможно было даже поднять руку для замаха.
На остальных участках двора защитники начали концентрироваться, искать укрытия, использовать гранаты. Эта разорвавшаяся бомба была первым звоночком: турки начали методично искать способ выжечь диверсантов из центра цитадели.
Крепость всё еще не была взята. Русские завязли. Если помощь не придет в ближайшие минуты — или даже секунды — турки найдут слабое место, и потери отряда начнут расти в геометрической прогрессии.
Время стремительно утекало сквозь пальцы, отмеряя удары сердца.
* * *Кавалерийскую лавину вел Игнат. Он, как никто другой, понимал, насколько важно было ворваться в цитадель именно сейчас, пока всё висит на волоске. Но еще лучше он понимал, что нельзя привести на своих плечах весь османский лагерь.
Если поддаться эмоциям, если преждевременно пустить лошадей в галоп, турецкий лагерь у переправы мгновенно всполошится. Поэтому сначала тысячный отряд русских всадников, облаченных в османскую форму, шел мерным, невозмутимым шагом.
Игнат, ехавший в авангарде, даже степенно кивнул какому-то встречному турецкому офицеру, привычным жестом провел ладонями по лицу и воздел руки к небу, беззвучно славя Аллаха. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кураж…
И только тогда, когда хвост их огромной колонны миновал последние шатры турецкого лагеря, оторвавшись от них шагов на сто, Игнат выхватил клинок.
— В галоп! Марш!
Маскировка была сброшена. Тысячный отряд, словно единый стальной организм, резко свернул с Аккерманского тракта и, набирая скорость, устремился прямо к центральным воротам Исакчи.
Издали зрелище у ворот вызывало оторопь — почему в проеме копошится такая плотная, неподвижная масса людей? Но по мере приближения становилось ясно: там, в каменном мешке, кипела такая неистовая, первобытная резня, какой эта война, пожалуй, еще не знала.
Игнат вскинул голову. На надвратной башне трепетал флаг. Красный. Сердце екнуло. Если бы там реял русский триколор, это означало бы, что крепость полностью пала. Красный стяг был условным сигналом Чеботаря: «Мы внутри, но держимся из последних сил. Бой продолжается».
А бились они не просто за старые стены. Они бились за стратегический нерв османской армии — единственную на пятьсот верст вокруг переправу. За новейший понтонный мост, возведенный по чертежам французских инженеров, способный выдержать вес тяжелой осадной артиллерии, которая как раз готовилась форсировать Дунай.
До ворот оставалось двести метров. Дробь копыт слилась в сплошной, оглушительный гул надвигающегося землетрясения.
Русские диверсанты, насмерть стоявшие в проеме ворот, услышали этот гул. По рядам пронесся условный крик. И вдруг, словно по волшебству, русские бойцы мгновенно разорвали дистанцию и брызнули в разные стороны, вжимаясь в стены и открывая широкий проход.
Окровавленные, тяжело дышащие османы у ворот на секунду замерли в недоумении, лишившись противника. А в следующую секунду они подняли глаза и увидели, как прямо на них, в распахнутую пасть ворот, на полном скаку влетает стальная конная лавина.
Русские диверсанты хлынули из ворот, по команде расступаясь в стороны. За ними, словно выдавливаемая из узкого горнила масса, вывалились турки — обессиленные, израненные, залитые чужой и своей кровью. В той жуткой толчее многие получали смертельные ножевые ранения, но даже не падали на землю — давка была такой, что мертвецы стояли в строю вместе с живыми. Некоторые задыхались в тесноте, так и не успев поднять оружие.
Вырвавшись на простор, османы поначалу даже не поняли, какая угроза нависла над ними. Выстраивающаяся в боевые порядки русская конница казалась им миражом. Турки просто закрывали глаза и жадно дышали. Кашляли, глотали воздух, пропитанный пороховой гарью и тошнотворным запахом свежей крови, но дышали.
То же самое делали и русские бойцы, но они успели отскочить с линии атаки. Многие в изнеможении падали на пожухлую траву давно пересохшего рва, тяжело переводя дух.
А в следующую секунду передовой клин кавалерии врезался в толпу. Игнат, выставив вперед копье, с ходу насадил на него первого турка, оставляя древко в теле опешившего врага, во взгляде которого промелькнуло чуть ли не облегчение от скорого избавления.
Сейчас даже не люди прорубали дорогу в цитадель — тяжелые кавалерийские кони своим живым тараном сшибали, втаптывали в каменные плиты тех защитников, что еще оставались в проеме ворот.
Внутри крепости выстрелы слились в сплошной треск. Чеботарь отдал жесткий приказ: отсекать свинцом любого, кто попытается приблизиться к вратам, даже несмотря на то, что внутри цитадели его бойцы всё еще отбивались от несломленных турок.
— Ба-бах! — две пушки на стене, захваченные ударным плутонгом, изрыгнули снопы пламени.
Турецкие сипахи, скакавшие следом за конницей Игната, наконец осознали, что угодили в смертельную ловушку. Они попытались развернуть коней, но сделать это на полном скаку было почти невозможно. Свинцовый град шрапнели ударил им в спины и бока, безжалостно выкашивая ряды.
Будь у Игната возможность свободно маневрировать, он бы развернул пару сотен сабель и ударил по растерявшимся, понесшим потери сипахам. Но у ворот уже образовалась чудовищная пробка. Протиснуться внутрь всем скопом, всеми девятьюстами двадцатью пятью всадниками, было физически невозможно.