Падение Левиафана (СИ)

Дистанция была пистолетной, а выучка стрелков — исключительной. Как только над зубцами показались первые тюрбаны, штуцера плюнули огнем. Тяжелые пули сносили туркам головы, наглядно доказывая: идея расстрелять диверсантов сверху была действительно убийственной — но только для самих осажденных.
— Ба-бах! Ба-бах!
Две корабельные карронады, скрытые до поры в фургонах, рявкнули дуплетом. Облака сизого дыма заволокли площадь. Заряд свинцовой картечи ударил в набегающую толпу турок с такой сокрушительной силой, словно исполинский дворник одним взмахом жесткой метлы вымел кровавую пыль с каменных плит двора.
  
— Тра-та-та! Тра-та-та! — тут же, перекрывая стоны, застучала одна картечница Нартова, следом подхватила вторая, буквально разрезая наступающие порядки.
Запас храбрости у турецкой пехоты, пытавшейся с наскока проломить гуляй-город, мгновенно испарился, упав до нуля. Строй брызнул во все стороны: кто-то с воем падал на землю, прячась за грудами тел товарищей, кто-то в панике бросился к немногочисленным внутренним постройкам и складам, ища спасения от свинцового града.
Из-за укрытий уже доносились истошные вопли турецких офицеров, пытающихся собрать рассыпавшийся гарнизон. Но у Чеботаря был готов ответ и на это: отдельный десяток отборных стрелков ориентировался исключительно на эти командирские рыки.
Стоило кому-то открыть рот, чтобы отдать приказ — и конусная пуля с расширяющейся юбкой тут же затыкала его навсегда. Командная цепь турок рвалась, лишая их последней возможности организованно отразить эту дерзкую, безумную, но математически выверенную атаку.
— Ударному плутонгу — приготовиться! — голос Чеботаря звучал спокойно, холодно и рассудительно, прорезаясь сквозь какофонию турецкой боли и русского напора.
Первый ударный плутонг — прообраз будущих штурмовых групп — изготовился к броску. В авангарде встали два плечистых гренадера, сжимающие в руках тяжелые стальные щиты. Их задача — идти тараном, закрывая себя и тех, кто двинется следом, шаг в шаг, чтобы не сбить темп и не запутаться в ногах под огнем.
— Щиты вперед и поверх! — рявкнул Корней, корректируя построение.
Он выждал секунду, пока бойцы во втором ряду не подняли свои щиты под углом, создав над головами штурмовиков покатую стальную крышу («черепаху»), защищающую от случайных выстрелов со стен.
— На первый бастион! — Чеботарь выбросил руку, задавая вектор атаки. — Третий стрелковый плутонг — прикрыть ударников!
Десяток снайперских штуцеров мгновенно развернулся в сторону бастиона, выискивая цели в пороховом дыму.
Корней уже засек главную угрозу: там, на каменном балконе над воротами, артиллерийская прислуга гарнизона, надрываясь от натуги, судорожно пыталась развернуть тяжелые крепостные орудия жерлами внутрь двора. Чеботарь сильно сомневался, что туркам удастся выстрелить — лафеты старого образца просто не позволяли опустить ствол настолько низко. Здесь не было новейших поворотных механизмов, какие русские встречали при штурме Перекопа. Исакча была глубоко тыловой крепостью, и снабжали ее по остаточному принципу. Но рисковать, оставляя пушки, пусть и не современные, прошлого века, у себя над головой, Корней не собирался.
Бастион нужно было брать.
Но если эти чугунные глотки на стене всё-таки рявкнут, русские диверсанты умоются такой кровью, что взятие цитадели потеряет всякий смысл. Отряд просто перестанет существовать, похоронив под своими обломками саму цель этой отчаянной миссии в глубоком османском тылу.
Действуя молниеносно, на мышечной памяти, вбитой на полигонах, первый ударный плутонг рванул к каменной лестнице, ведущей на бастион. Заслон у ступеней оказался хлипким: основные силы турок либо гибли в мясорубке у главных ворот, где всё еще кипела страшная сеча, либо готовились ко второму броску на русский вагенбург, ощетинившийся стволами в центре плаца.
— Бах! Бах! — сквозь сплошной гул боя Чеботарь безошибочно вычленил хлесткие выстрелы штуцеров. Это снайперы прицельно снимали часовых у подножия лестницы.
Тут же командир штурмовиков рявкнул приказ, и две чугунные гранаты с шипящими фитилями полетели в кучку защитников, перекрывающих подъем.
— Ба-бах! — сдвоенный разрыв ударил по ушам.
Рваный металл брызнул во все стороны, со звоном впиваясь в надвинутые стальные щиты русского авангарда. Щиты выдержали, но один случайный, предательский осколок своей же гранаты ударил ниже кромки, впившись в голень передового щитового. Боец охнул, подкосился и рухнул на камни, ломая плотный строй и открывая половину прохода.
Оставшиеся на ногах трое турок на удивление не дрогнули и не побежали. Один из них, выхватив тяжелый пистолет, не раздумывая выстрелил в образовавшуюся брешь. Свинцовая пуля смела еще одного русского штурмовика; тот повалился навзничь, увлекая за собой идущего следом товарища. Атака захлебывалась.
— Бросай щиты! В штыки! — взревел командир плутонга.
Отбросив ненужную теперь сталь, оставшиеся штурмовики рванули вперед. Они смели эту троицу турок в долю секунды, прошив их штыками, словно не заметив. Русские взлетели по крутой лестнице бастиона с нечеловеческой скоростью — сказались месяцы адских тренировок, сотни верст марш-бросков с полной выкладкой, часы, проведенные на канатах и штурмовых полосах.
Увидев вынырнувших из порохового дыма разъяренных гяуров, турецкие пушкари бросили свое дело. Каким-то чудом им уже удалось задрать станины и опустить жерла орудий так низко, чтобы ударить по вагенбургу, но поднести фитили они не успели. С воплями ужаса артиллеристы брызнули в рассыпную вдоль крепостной стены.
— Второй ударный плутонг! Бегом к первому бастиону! Взять пушки, быть готовыми к залпу! — хладнокровно скомандовал Чеботарь. Сам он стоял в самом центре вагенбурга, плотно прикрытый тремя стальными щитами своих телохранителей, и дирижировал боем.
Второй плутонг был отрядом универсалов: эти парни умели не только работать штыком и ножом, но и виртуозно обращаться с любой артиллерией. План Корнея вступал в решающую фазу.
Логика была железной: нужно немедленно захватить батареи. Во-первых, ударить шрапнелью по тем пехотным полкам османов, которые сейчас опомнятся на понтонах и бросятся на выручку гарнизону — орудия доходчиво объяснят им, что цитадель сменила хозяев.
Во-вторых, нужно накрыть огнем турецкий лагерь на противоположном берегу. Сеять панику и смерть, бережно сохраняя при этом саму переправу. Нужно пустить туркам столько крови, чтобы, когда в небо взовьется сигнальная ракета, основная часть русского отряда — тысяча конных сабель, затаившихся в двух верстах отсюда — могла ворваться на мост и хладнокровно добить обескровленного, обезумевшего от ужаса врага.
Шла лишь двенадцатая минута боя, но время спрессовалось, растянувшись в кровавую вечность.
Турки, закрепившиеся на участках стены, не имевших ни зубцов, ни бойниц, оказались как на ладони. Укрыться от снайперского огня им было совершенно негде. Русские пули выбивали их десятками, превращая парапет в бойню, но сопротивление османов, ослепленных отчаянием, оставалось яростным.
— Очнулся? — гаркнул Чеботарь, когда двое диверсантов по его знаку подтащили к нему за шиворот пришедшего в себя турецкого бёлюк-баши, исполнявшего обязанности коменданта.
Пленник обвел командира мутным взглядом, презрительно скривил разбитые губы и смачно сплюнул кровью прямо на пыльный сапог Корнея. Юнец инстинктивно зажмурился, ожидая, что сейчас ему прилетит в челюсть за такую дерзость, но Чеботарь лишь холодно усмехнулся.
— Переведи этому щенку, — невозмутимо бросил Корней толмачу. — Пусть вместо того, чтобы плеваться, отдаст своим людям приказ сложить оружие. Они уйдут из цитадели живыми и со своими знаменами. А скоро и мы отсюда уйдем. Пусть потом возвращается и «героически» берет пустую крепость. Лучшего предложения в его жизни уже не будет. Правда, пороховые склады и часть стены мы на прощание всё же взорвем.
  
Впрочем, Корней и сам понимал: остановить эту мясорубку приказом уже невозможно. Османы, одуревшие от пороховой гари, крови и бешенства, превратились в неуправляемую толпу. Они бы просто не услышали своего командира за грохотом выстрелов и лязгом стали.