Падение Левиафана (СИ)

Ну а что касается Никонова, то он был человек очень способный, может где-то и уникальный, хотя есть и другие, тот же Ломоносов. Ефим Никонов даже за полтора года выучил немецкий язык и уже почти что голландский. Так что проблем с общением с немцем-профессором не было.
Проблема крылась в другом. Никонов был уже, если можно так выразиться, «на коне», осваивал финансирование на свои изобретения. Это же он изобрел подводную лодку, которая при демонстрации царю утонула. Потом работал простым работником на верфи, где его скорее подначивали, а порой так и откровенно били. Характер у Ефима был таков, что не мог он что-то оно и тоже делать постоянно. Все стремился к лучшему.
  
Шанс Никонов получил чуть больше года назад. Но тут уже не создавать, изобретать приходилось, а учиться. Академическое образование стало условием для того, чтобы хоть какие проекты Никонова рассматривались Производственной Комиссией во главе с Авраамом Петровичем Ганнибалом.
Адъюнкты обучались понедельно у всех академиков. Пока так, до выбора специализации. Академики же должны за это время передать свой практический опыт русским ученикам.
— Вот так, и пиши, Ефим, чтобы больше я тебя не ругал, — когда, подумав, Никонов принялся быстро писать карандашом в своем кросбухе, сказал академик.
Профессор Георг Бернгард Бильфингер, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ поверх домашнего камзола, поправил на переносице очки, заглянул, что там пишет Никонов, и склонился над своим главным сокровищем.
Перед ним, закрепленная на массивной дубовой доске, возвышалась «погодная машина» — сложнейшая для своего времени система приборов, делавшая петербургскую обсерваторию лучшей и самой передовой в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне еще не пытались свести хаос стихии в столь стройную систему уравнений.
— Его величество великий человек! — пробормотал профессор.
Многие идеи, которые считались другими блажью, слишком новаторскими, в России воплощали в жизнь. Да, тут очень слабо развита стекольная промышленность, хотя под Москвой и заработала мануфактура, но пока она скорее специализируется на производстве оптики. А вот термометры взять можно было только с заказов шведам, которые только что стали возможны, либо в германских землях.
Но Бильфингер справился. Он сразу ехал в Россию со своими наработками. Академик Вольф еще помог, учитель нынешнего академика, но уже Российской Академии Наук.
В центре композиции тускло поблескивала метровая стеклянная трубка Торричелли. Бильфингер затаил дыхание, всматриваясь в серебристый столбик тяжелой ртути. Ходили слухи, что ртутные термометры начнут в России производить. На докладе в Академии об этом сказал генерал Ганнибал, обращаясь к ученым, составляя заявку, кому и сколько. Бильфингер заказа сразу тридцать. Ждет…
— Падает, — прошептал немец, делая пометку гусиным пером в толстом пухлом журнале. — Двадцать восемь дюймов и три линии… Резкое падение за последние два часа.
Потом он посметрел на своего ученика.
— Ефим, ты записал?
— Как есть, господин наставник, — отвечал тот.
Академик проверил. Этому ученику он не доверял. Хотел даже просить, чтобы Ломоносову позволили уже выбрать специализацию и чтобы он вел этого русского гения, который, как оказалось, разделяет в целом подход к химии и физики профессора Вольфа. Но, похоже, что Михаила Васильевича Ломоносова словно бы готовят специально для чего-то.
Так что отринув мысли, академик вновь занялся работой, ну и наставничеством. Новаторство Бильфингера заключалось не просто в фиксации температуры или давления. Ученый муж Академии наук впервые в истории попытался заглянуть в будущее, связав воедино невидимые нити атмосферы.
Справа от барометра висел флорентийский термометр, заполненный подкрашенным красным винным спиртом, а слева покачивалась удивительная конструкция — гигрометр, в котором натянутая струна из овечьей жилы чутко реагировала на малейшее изменение влажности, приводя в движение тонкую медную стрелку.
В дверь постучали.
— Наконец-то! — закатив глаза, вновь театрально проявляя свое недовольство, а на самом деле, подражая манере общения своего наставника академика Вольфа, сказал Бильфингера. — Ну чего, Ефим застыл? Иди и принимай данные. Сегодня опоздали на полчаса. Безобразие.
Бильфингер, не без помощи Президента Академии Наук, наладил беспрецедентную сеть наблюдений: каждое утро курьеры с Кронштадта и из устья Невы доставляли ему записки с точным направлением и силой ветра на побережье.
Ученый подошел к огромной карте Ингерманландии, расстеленной на столе. Он педантично воткнул булавку с красной головкой в район Финского залива.
— Ртуть падает. Влажность, согласно дрожащей стрелке гигрометра, стремительно растет, а в комнате сухо. Твои выводы, Ефим, — сказал Бильфингер после анализа принесенных данных и сверки с показаниями приборов.
Ефим Никонов почесал затылок. Жест больше похожий, как глупый человек «чесал репу». Но Ефим быстро выдал:
— Ветер с залива, судя по утренней депеше, сменился на зюйд-вест.
— Знаю, что ты не дурак. Но отчего-то учится у меня не хочешь. Ответ верный, Ефим, — сказал профессор.
Но как Никонов додумался? Это в голове Бильфингера, привыкшей к строгой логике Лейбница, разрозненные факты вдруг сложились в единую картину. И спросить, как же к подобным выводам пришел и ученик, для профессора было сродни признания своей никчемности.
Атмосферное давление не просто так рухнуло вниз. Там, над свинцовыми волнами Балтики, зарождался колоссальный шторм, который гнал перед собой массу тяжелого, влажного воздуха. И он ударит по Петербургу ровно через три часа.
Бильфингер стремительно подошел к двери и дернул за шнур колокольчика. На пороге тут же возник заспанный денщик.
— Передай флагами и светом с крыши в Адмиралтейство! И пошли вестового, на всякий случай, — скомандовал профессор, торопливо запечатывая записку сургучом. — Передай дежурному офицеру: пусть немедленно бьют в колокола и поднимают сигнальные флаги! Шквальный ветер с залива, возможен подъем воды! Ждать к полудню.
Денщик недоверчиво покосился на окно — там лишь мирно накрапывал мелкий осенний дождик, а ветер почти стих. Но спорить с «академиком» не посмел и умчался прочь.
— Ох, что будет, если не так… Сейчас корабли станут гнать к берегу, готовиться, по городу разнесут, чтобы все по домам шли, артели и мануфактуры работать перестанут… — причитал Ефим.
— Ты же сам видел, что идет шторм, — профессор с прищуром посмотрел на ученика. — Или не видел?
— Да понял я уже все. Но чудно… предсказывать, что будет. Нужно бы в церкву сходить, а то…
Бильфингер только махнул рукой. От церкви обещали защищать. Да и власть русского царя такая сильная, что невозможно представить, как кто-то идет против его слова.
Так что академик вернулся к своему барометру. Он был доволен собой, похож на алхимика, который наконец-то нашел философский камень, только вместо золота он научился добывать время.
Ровно в шесть часов по полудни, когда профессор пил свой горячий сбитень, а Никонов отправился вместо верфи, где должен был подрабатывать, домой, Нева вдруг потемнела и вскипела белыми барашками. Деревья на набережной жалобно заскрипели, пригибаясь к земле. В окна ударил такой силы шквал, что стекла зазвенели, готовые брызнуть осколками. Город накрыла буря.
Но благодаря сообщениям Бильфингера, в порту уже были убраны паруса, корабли надежно пришвартованы к пристаням на дополнительные канаты, а тяжелые ставни казенных складов наглухо заперты.
Немецкий ученый стоял у окна, глядя на бушующую стихию, и торжествующе улыбался. Природа Петербурга была дикой и необузданной, но сегодня человеческий разум, вооруженный стеклом, ртутью и математикой, впервые оказался на шаг впереди нее.
  
— Человек сильнее тебя! Я тебя вычислил! — словно бы с бушующем ветром говорил академик.
* * *
— Шторм предрекли! — задумчиво сказал Нартов.