Падение Левиафана (СИ)

Скоро весть о том, что арьергард и турецкий лагерь подверглись сокрушительному нападению с тыла, словно лесной пожар перекинулась к передовым отрядам. Из турецких солдат словно бы разом вытянули стальной стержень. Они еще продолжали по инерции биться, но казалось, будто им вмиг перестало хватать и боевых навыков, и самого желания жить и побеждать.
А вскоре началось и вовсе немыслимое: те османские бойцы, которые всё еще оставались на стене, охваченные животным ужасом, стали пытаться прикрыться своими же сотоварищами. Они подло подставляли побратимов вперед себя, лишь бы именно те получили безжалостный удар штыком в живот или горячую пулю в грудь. Выигрывали время, свои жизни, поглащенные инстинктами самосохранения.
  
— Сдавайтесь! На колени! — яростно кричали те русские солдаты, которые знали хотя бы эту фразу на ломаном турецком языке.
И сломленные турки, роняя окровавленные сабли из дрожащих рук, начали бросать оружие…
В это же время внизу разверзся ад. — Тра-та-та-та-та! — оглушительно, сливаясь в единый рев, ударили с тыла многоствольные установки. Лихо развернутые фургоны отстрелялись всеми своими зарядами, выкашивая остатки сопротивления, и тут же откатились назад, выполняя сотни раз отработанный на плацу маневр. Русская пехотная линия плавно расступилась перед дымящимися фургонами, пропуская их за свои спины для перезарядки, и мгновенно сомкнулась вновь, щетинясь штыками для финального броска.
— Пли!
Громыхнул слитный, оглушающий залп — это первая шеренга русской пехоты вскинула тяжелые фузеи, выплеснув в ошарашенного врага сплошную стену свинца. Не успел рассеяться густой сизый дым, как сквозь него бесстрастно шагнула вторая шеренга. Короткая команда, сухой лязг курков — и прогремел второй, добивающий залп, окончательно сметая ошметки турецкого строя.
Непрерывно, с убийственной точностью продолжали работать меткие стрелки со штуцерами. Некоторые из них, в горячке боя, проявив чудеса ловкости, умудрились вскарабкаться прямо на крыши дымящихся боевых фургонов, чтобы иметь отличный обзор и без помех бить поверх голов своих товарищей, стоявших в жесткой пехотной линии.
— Бросай оружие! На колени! — грозно и многоголосо неслось теперь уже и с глубокого тыла турецких порядков. Эти крики раздавались прямо из самого центра огромного палаточного лагеря, который ударивший в спину русский отряд захватил с ходу, яростным штыковым ударом, не оставив врагу ни единого шанса на организацию обороны.
Окруженные, истекающие кровью, деморализованные османы ломались. Звон падающих на камни ятаганов и ружей сливался со стонами раненых.
А в это самое время за Дунаем, на противоположном берегу, за этой апокалиптической картиной наблюдала буквально горстка турецких солдат — лишь малочисленная рота охранения да сами обозники. И пусть здесь, в устье возле Исакчи, могучий Дунай имел чуть менее стремительное течение, а расстояние от берега до берега на этом самом узком участке составляло менее версты, разглядеть детали бойни было решительно невозможно.
Густая, удушливая пелена порохового дыма намертво скрыла подножие крепости. С того берега доносился лишь глухой, непрерывный грохот канонады, сквозь серую мглу вспыхивали багровые всполохи разрывов, но что именно там происходит, турки, оставленные при обозе, понять не могли. И вряд ли могли вообразить масштаб случившейся катастрофы. Приказ у них был один: стоять намертво и ждать отмашки на дальнейшее продвижение. Огромный обоз должен был пойти следом за ударными полками только на следующий день.
Бой стих. Густое эхо последних выстрелов растворилось над свинцовой водой реки.
— Поздравляю вас с победой, братья… — глухо, сорванным, невыносимо усталым голосом произнес Корней Чеботарь, опираясь на ствол дымящегося ружья.
Но никто на залитых кровью бастионах не кричал «ура», не кидал в воздух фуражки. Радости не было. Страшная цена была уплачена за этот триумф. Потери убитыми и тяжелоранеными перевалили за полторы сотни человек. Это были самые чудовищные, единовременные потери и для этого отряда, привыкшего бить врага малой кровью, и для самих командиров. Лица солдат, покрытые пороховой копотью и чужой кровью, были суровы и скорбны. Но это всё равно была Победа. Блестящая, немыслимая, сокрушительная.
— Понимаю, други мои, — Чеботарь обвел потяжелевшим взглядом выживших, — что мы все глубоко скорбим по павшим. Что молим Господа нашего о скорейшем выздоровлении искалеченных. Но нам должно не только жить дальше с этой болью. Нам нужно действовать.
Корней выдержал паузу, вытер тыльной стороной ладони закопченный лоб и, превозмогая смертельную усталость, вымученно, но твердо улыбнулся:
— Думать надо вот о чем: как мы теперь будем переправляться на тот берег и как сподручнее захватить этот колоссальный обоз двух уничтоженных полков? Вы только представьте, други мои, сколько отменного добра, оружия и пороха там скопилось! Сколько всего мы сможем разом передать повстанцам, что проливают кровь против турецкого ига на Балканах!
— Найти бы еще их, повстанцев этих… В горах ищи-свищи, — хмуро проворчал Игнат, проявив свой извечный солдатский скептицизм. Он сидел на перевернутом ящике, перевязывая пробитую по касательной руку.
— А на этот счет, Игнат, государь император дал совершенно отдельные, четкие указания, — глаза Чеботаря блеснули холодным, цепким умом разведчика. — Есть уже на местах нужные люди. Эмиссар Стрельцов нынче при сербах тайно находится, и другие доверенные лица там же работают. Найдем. Связные надежные у нас имеются. Так что ты не тушуйся. Задача-то у нас сейчас предельно ясная: переправиться и взять свое. Оружие и припасы передать — это да, это святое. Но главное — наше воинское дело до конца сделать.
Чеботарь обернулся к реке, за которой беспечно стояли турецкие обозы, и на этот раз на его иссеченном лице появилась уже не мучительная, а по-настоящему хищная, предвкушающая улыбка.
  
Глава 5
 
Петербург.
14 июля 1726 год.
Лето 1726 года выдалось в Петербурге сырое, ветряное, даже для столицы России оно было непредсказуемым. Днем чуть ли не снег, вечером духота, дождь… дождь… туман… Природа явно чудила.
Может на радость профессору, академику Георгу Бернарду Бильфингеру, первому профессиональному метеорологу в России. Он, как приехал, так тут же, особенно после разговора с государем, развил бурную деятельность.
Теперь каждый день, каждый час, фиксируется погода, как и прямо сейчас, когда в узкое слюдяное окно верхнего этажа академического дома на Васильевском острове билась косая балтийская морось.
Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей сургучом, полированной латунью и спиртом, царил абсолютный, математический порядок. Как и должно быть у педантичного человека. А еще и русский царь навязывает прям порядок в бумагах, его люди настаивают на том, как нужно вести документооборот, как отчитываться о проделанной работе.
— Даже потрудились издать трактаты и уставы ведения бумаг, — не прекращая фиксироваться изменения погоды в свой кросбух, бормотал академик.
Он посмотрел на своего сегодняшнего помощника и скривился.
— Ефим, нога твоя через камысло, — выругался профессор.
— Правильно говорить коромысло, господин академик, — поправил наставника Ефим Никонов.
— Боже, — профессор Бильфингер картинно вскинул руки к верху, словно бы действительно обращался к Богу. — Ну почему тут ты, а не Михаэль?
— Потому что, господин академик, Михайло Ломоносов, прямо сейчас занят важными делами, — нагло сказал Никонов.
  
— Наглец! А у меня не важные дела? Еще слово против и ставлю тебе «двойку», — напугал профессор своего сегодняшнего адъюнкта.
Система оценивания учебы в Академии Наук была введена государем. Сперва, как и многие новшества, конечно, было непривычно, непонятно. Но теперь уже иные профессоры не могли и подумать, как это без оценок.
А двойка — это первый шаг к тому, чтобы быть отчисленным за неуспеваемость. Отчисление резко понижает статус самого обучающегося. Не быть ему уже царевым инженером. Слесарем, работником на верфях — пожалуйста и недоучку никто не оставит в покое, так как кое что в него все же вложено.