Книга о Боге

— А почему в нашем университете запрещено чтение художественной литературы? Во всех европейских странах к ней относятся с большим почтением как к одному из важнейших элементов культуры. Может быть, стоит подумать об изменении духа нашего университета?
— Не желаю с тобой спорить. Однако настоятельно советую тебе бросить заниматься сочинительством.
— Ясно. А если публиковаться под псевдонимом, так, чтобы никто не понял, что это написал я?
  
— Послушай-ка, у нас в Японии принято считать, что литература и всякие там романы не приносят обществу ничего, кроме вреда. Мне все равно, как ты будешь публиковаться — под псевдонимом или под собственным именем, только я не допущу, чтобы в нашем университете преподавали бунтари! Так что прошу тебя сделать решительный выбор между университетом и литературой. Причем немедленно.
— Что ж, раз так, мне ничего не остается, как выбрать литературу. Только разрешите мне выполнить свой долг перед студентами, до конца курса осталось всего две-три лекции, я дочитаю их, проведу экзамены, а потом уйду.
— Жаль. Попрошу тебя до конца экзаменов оставить наш разговор в тайне. Не хочется волновать студентов, к тому же меня не покидает надежда, что за это время ты успеешь одуматься.
В таких обстоятельствах мне волей-неволей пришлось уйти из университета и начать жить литературным трудом.
Теперь-то, полвека спустя, оглядываясь назад, я с особой остротой ощущаю, что такова была воля Бога, и преисполняюсь благодарностью, но в то время настроение мое нельзя было назвать радужным.
Всего два года прошло с того дня, как я расстался с Жаком и остальными друзьями у Скалы Чудес, но я успел забыть и о них самих, и об их Великом Боге, к тому же мне впервые на собственной шкуре пришлось ощутить, что литератор — это жалкое, презираемое обществом существо.
Во-первых, тесть. Осенью того года он достроил новый большой дом в европейском стиле в Восточном Накано и на втором этаже его оборудовал для меня прекрасный кабинет для научных занятий и отдельную комнату. Теперь он жаловался, что кабинет оказался никому не нужным, и, заявив, что сам будет скупать все мои рукописи, запретил мне публиковать их. Им двигал страх: ведь если станет известно, что муж его единственной законной дочери — литератор, это может помешать другим его дочерям устроить свою судьбу, более того, он предвидел, что от нас с женой отвернутся все родственники, а потому рассудил: лучше уж предоставить зятю возможность вести праздную жизнь, пусть целиком и полностью сосредоточится на своем здоровье, главное — чтобы отказался от мысли стать литератором. Мне вменялось в обязанность присматривать за новым домом, а он брал на себя оплату всех наших расходов — словом, я имел в перспективе жалкое существование сторожа-иждивенца, имеющего свой собственный кабинет и комнату.
Во-вторых, мой названый отец, который всегда так любил меня, называя своим внебрачным сыном. Вспомнив, какова была его реакция, когда я признался, что хочу стать литератором, я не решился даже позвонить ему после выхода в свет моей первой повести, хотя мне ужасно хотелось узнать его мнение. Позже тесть, который встречался с ним довольно часто, рассказал мне, что, узнав о моем уходе из университета, отец огорчился и обозвал меня дураком. В результате, стыдясь собственной неблагодарности, чувствуя себя виноватым перед ним, я совсем перестал к нему ходить. (Спустя много лет я узнал, что мой отец вырезал из газет и журналов все отзывы о моих произведениях и специально переплетал их, добавляя собственные соображения.)
Все мои старые друзья и прежние сослуживцы, узнав, что я стал писателем, разом отвернулись от меня. Родственники тоже стали относиться ко мне неприязненно и пренебрежительно, как к существу совершенно никчемному, еще бы, целых четыре года провел в Европе и докатился до того, что стал сочинителем.
К тому же в Японии существовал так называемый литературный истеблишмент, и все писатели были так или иначе связаны с его авторитетами, а я, даже начав публиковаться, по состоянию здоровья продолжал ограничивать себя во многом, в частности воздерживался от спиртного, поэтому почти ни с кем не общался, что многими было понято превратно: мол, живет в роскошном особняке, совсем загордился, разве такой сноб способен понять чувства простых людей? Ко мне стали относиться с презрением, как к дилетанту, не входящему в число приобщенных к литературе.
Где уж тут было испытывать чувство благодарности к Богу, для Него вообще не оставалось места в моей душе.
К тому же за год до моего ухода из университета Япония начала военные действия в Маньчжурии, пытаясь таким образом найти выход из кризиса, в последующие годы этот политический курс усилился, и военные постепенно захватили всю власть в стране: было создано государство Маньчжоу-го, потом развернулись военные действия в Китае и в конце концов развязалась Тихоокеанская война. Япония осуществляла агрессию против других стран, ее народ постепенно стал рассматриваться не как совокупность отдельных человеческих личностей, а как пушечное мясо. Различные верования, жившие в японском народе, и в первую очередь христианство, беспощадно искоренялись, Бог умер, люди стали поклоняться живому Богу, императору, которому следовало бы оставаться человеком. Даже студенты, отправлявшиеся на фронт, искренне верили, что отдают свою жизнь за этого живого Бога…
А если так, какой смысл во фразе «литература призвана облекать в слова неизреченную волю Бога»? На этом мое перо вдруг застряло на месте, и я никакими силами не мог заставить его сдвинуться.
Вот сколько написал, и опять полный провал. В отчаянии я вышел в окружавшую дом рощу и устроился в шезлонге. Наверное, моему ослабшему организму было не под силу столь длительное творческое напряжение, я чувствовал себя совершенно разбитым и мог только лежать, тяжело вздыхая.
Прошло какое-то время, и вдруг откуда-то из моего нутра донесся странный голос:
— А помнишь старушку из Харимы, Кунико Идэ, ее еще все называли Матушкой? Кажется, она появилась в твоем доме в 1932 году? Она умерла в 1948-м, но пока была жива, все верили, что она является наместницей Бога, возродившейся Основательницей учения Тэнри Мики Накаяма? Подумай-ка, разве она не выполняла эту роль все те трудные годы?
Пораженный, я тем не менее готов был ответить, что в моем понимании Бог — это тот Творец Вселенной, о котором говорил Жак, а Кунико Идэ я никогда не считал Богом. Но тут в моей голове зазвучал новый голос:
— Ты что, совсем забыл? Неужели не помнишь, как твоя жена заболела какой-то тяжелой непонятной болезнью и ты отвез ее к родителям к Нагою, где ее осмотрел профессор А. из медицинского университета? Он обнаружил у нее базедову болезнь и сказал, что если вовремя не сделать операцию, то глаза у нее выкатятся наружу, шея распухнет и она очень быстро умрет от сердечной недостаточности. Требовалась чрезвычайно сложная операция, связанная с надрезом на шее, такие делали только в клинике профессора В. в Кобе. Профессор А. тут же написал рекомендательное письмо к профессору В. Разве ты не помнишь, как растерянные тесть с тещей вдвоем повезли твою жену в Кобе? И как перед самым отъездом шофер тестя посоветовал им сразу же, еще до операции, съездить к Матушке из Харимы, которая живет совсем рядом с Кобе? При этом он рассказал, что весной прошлого года тяжело заболел, речь шла об ампутации правой ноги. Понимая, что, если ему ампутируют ногу, он уже не сможет водить машину, шофер накануне того дня, когда ему предстояло лечь в больницу, плача, простился со всеми сослуживцами, но уже через несколько дней снова вышел на работу и тут же сел за руль. Оказалось, что за день до операции его спасла Матушка из Харимы. Вспомнив об этом, тесть накануне операции повез жену и дочь к Кунико Идэ, жившей тогда в городе Мики. Помнишь?
  
Здесь голос на время прервался, но потом опять зазвучал:
— Твои тесть с тещей ведь были ревностными почитателями Сутры Лотоса. Помнишь, как, на следующий день после твоего возвращения на родину, в Нагою приехала известная монахиня-заклинательница? Она возжигала в доме курения и, громко распевая Сутру Лотоса, молилась об изгнании духов болезни. Помнишь, ты тогда еще испугался и сбежал в Токио? Ту же монахиню пригласили, когда твоя жена должна была ехать в Кобе, и она в течение трех дней мучила ее своими молитвами и заклинаниями. И вот, недели через полторы, даже меньше, все трое вернулись в Нагою, и твою жену осмотрел доктор А. Несказанно пораженный, он сказал, что никакой операции не требуется. Ты ведь не знал о том, что произошло тогда в доме Кунико Идэ, тебе просто сказали, что все прекрасно. Ну как, хочешь узнать? Матушка уселась перед приехавшими и, плача, обратилась к твоей теще. «Госпожа, — сказала она, — вы столько натерпелись в своей жизни. Вас ведь называли Комати [16] из Сиги, вам едва исполнилось шестнадцать, когда вас насильно выдали замуж за господина адвоката, а он года через три возьми да загуляй, и сколько же страданий выпало вам на долю! Пришлось принять в дом десяток его детей от трех чужих женщин и растить их как собственных. Сколько раз вы готовы были с горя броситься в старый колодец в саду, но каждый раз Бог удерживал вас от этого шага… И доченьку вашу как не пожалеть. Да, милая, ведь вместе с тобой под одной крышей воспитывалось несколько сводных братьев и сестер, и мать, не желая, чтобы они чувствовали себя в чем-то ущемленными, тебя не баловала — наоборот, всегда была строга с тобой. Никогда в жизни ты не ходила в гости или еще куда втроем со своими родителями. Других мужчин, кроме отца, ты не знала и выросла в убеждении, что все остальные мужчины точно такие же, поэтому и мужу своему не доверяешь. А ведь твой отец и твой муж — совершенно разные люди. В отце на девять частей человеческого приходится одна часть божественного, а в муже — наоборот: на одну часть человеческого — девять частей божественного. Ты должна доверять своему мужу. Да, господин А., Бог открыл мне, в чем причина болезни вашей дочери. Попросите у вашей жены прощения за все страдания, которые вы ей причинили, поклянитесь, что не станете ее больше мучить, вступая в связь с другими женщинами. Если же вы этого не сделаете, то через два года умрете от апоплексического удара. Помните, несколько лет назад вы свалились месяца на три, но это было только предупреждение, болезнь затаилась, ведь вы и сейчас подволакиваете правую ногу, верно? Вы поняли меня? Если поняли, то не ходите в больницу, а погуляйте недельку по Киото и Наре, побалуйте жену и дочь, глядишь, барышня и поправится». Потом Матушка вознесла молитву, подула вашей жене в спину и, сказав: «Вы, барышня, не волнуйтесь так из-за денег. Я вам дам много денег», — похлопала ее по спине. Когда же гости собрались уходить. Матушка взяла листок белой бумаги и кистью начертала на нем «1 000 000 иен», после чего сказала: «Такую сумму любой может положить в банк, а потом брать сколько нужно. Спрячьте это поглубже в ящик комода или в кошелек и берегите. Когда будет в том нужда, Бог обязательно пошлет вам необходимую сумму, так что ни о чем не беспокойтесь…» И вот твоя жена выздоровела и уверовала в Матушку из Харимы. Это было осенью 1932 года. С тех пор в течение десяти с лишним лет два раза в году, весной и осенью, Матушка, приезжая в Токио, непременно останавливалась на день-два погостить в вашем доме. Помнится, тогда ты писал, что, оказывая помощь людям, она творит чудеса, доступные только Богу. Значит, ты тоже считал ее наместницей Бога в мире людей. Его посланницей? Так почему же теперь ты говоришь, что она вовсе не была Богом и не знаешь, о чем писать? Похоже, ты просто выжил из ума от старости!